ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– А разве запрещать консолидироваться той же оппозиции – это не попирание демократических ценностей?

– Если она консолидируется для того, чтобы разучивать модные танцы или обсуждать перспективы развития России – одно дело. Это – пожалуйста! Но если люди сплачиваются ради бузы, извините… Безумна власть, которая допустит такое. Кстати, ни в Америке, ни во Франции, ни в Германии разрешать подобное в голову не придёт. Видели, как они разгоняют своих бузотёров? То-то… Я не жестокий человек, но я уже один раз видел крах моей страны, миллионы поломанных судеб, залитые кровью окраины. Больше не хочу.

– Давайте, наконец, немного про ваш юбилей поговорим. Многие не любят отмечать личные круглые даты. А как вы относитесь к своим юбилеям? Как отмечать собираетесь?

– Для человека публичного, занимающегося интересными обществу делами, юбилей, я считаю, – отчёт о проделанной работе, если хотите. Такая, знаете, личная выставка достижений жизни и творчества (смеётся). В таком ключе и отмечу. Будет литературоведческая конференция в пединституте, который я окончил 38 лет назад, будет юбилейный спектакль во МХАТ им. Горького – «Как боги», поставленный самой Татьяной Васильевной Дорониной. Будет презентация первого тома собрания сочинений и двух томов с интервью. Первый называется «Государственная недостаточность», второй – «Созидательный реванш». А ещё пройдёт мой творческий вечер в Доме литераторов, на сцене которого когда-то я срывал первые аплодисменты, читая свои стихи. Покажем новую экранизацию моей повести «Небо падших».

Беседовал Игорь Логвинов
«Вечерняя Москва», ноябрь 2014 г.

«Да, мои герои чем-то похожи на меня. Но и Мастер был чем-то похож на Булгакова»

Известный писатель Земли Русской. Юрия Полякова можно не любить, в корне не соглашаться с его высказываниями, но талант… Честно скажу, всегда получаю почти физическое удовольствие от его литературы. А самая главная его черта – удивительное чувство времени, что прошлого, советского, что сейчас. Как не относись к его всегда спорной публицистике, но в своих книгах Поляков не врёт. Никогда. Сегодня Юрию Михайловичу исполняется 60 лет!

«Поставьте меня руководить экономикой, я всё развалю»

– Юрий Михайлович, давайте подведём промежуточные итоги. Вы – известный писатель, драматург, ваши пьесы идут во многих странах, тиражи хорошие, главный редактор известной «Литературной газеты», доверенное лицо Путина… Жизнь удалась?

– Скорее да, чем нет. Я хотел стать писателем, я и стал писателем, я хотел стать драматургом, я стал им. Не могу сказать, что хотел стать главным редактором, но когда предложение поступило, то стал и редактором. Сделал с единомышленниками именно такую газету, которой мне не хватало в 1990-е годы. Но не буду говорить однозначно: жизнь удалась, скажу осторожнее: скорее да, чем нет. Например, я всю жизнь хотел выучить в совершенстве английский язык. Я его так и не выучил в совершенстве. Видимо, у меня слишком много места в голове занято литературой и общественной деятельностью, а изучение языков требует некоего мозгового вакуума.

– Ну, тогда про общественную деятельность. Как часто в жизни вы меняли свои взгляды? Есть выражение, что не меняются только дураки. И другое выражение, что менять взгляды можно, но только один раз.

– Мои взгляды претерпевали определённые изменения, они корректировались, они уточнялись, приобретали нюансы. Но кардинально я свои взгляды никогда не менял. Я был воспитан как советский человек. Для советского человека всегда было свойственно сверхценное отношение к государству. Оно у меня осталось. Если взять мою публицистику 90-х годов, когда я был в жёсткой оппозиции к той власти, то там моя постоянная тема – забота о восстановлении разрушенного государства.

– А почему вы не говорите о том, что вы писали в 1980‐е, когда вы, извините, разрушали государство?

– Это неправильная постановка вопроса. У меня, кстати, на эту тему есть эссе, довольно смешное «Как я был колебателем основ». Дело в том, что я, как вы догадываетесь, по профессии писатель. А писатель, который не обладает социальной чувствительностью и не видит недостатков общества, никому не интересен, тогда он просто плохой писатель. Понятно, что советская система была в кризисе, и любой объективный писатель, особенно с сатирическим уклоном, как я, не мог этого не заметить. Но я хотел рассказать о плохом, чтобы стало лучше. Например, когда я писал «Сто дней до приказа», показывал дедовщину, что вообще было закрытой темой, я никогда не призывал упразднить армию из-за того, что там есть дедовщина. Помню, в году 91-м меня пригласил в свою передачу Познер, шла речь об армии. Участники начали её громить: мол, не нужна, разогнать… А я стал за неё заступаться. Познер вдруг говорит: «Как же так, вы же написали «Сто дней до приказа»?» И что? Куприн написал «Поединок», но он же не призывал к поражению России ни в японской, ни в германской войне. То же самое и с комсомолом. Мне не нравилось «обаппарачивание» комсомола, не нравились молодые функционеры, для которых главным была прежде всего карьера, личное благосостояние. Кстати, я правильно их проинтуичил, многие из них стали миллионерами. Но я никогда и нигде не говорил, что в нашей сверхцентрализованной стране не нужна государственная молодёжная организация. Я считаю, что советский проект вполне был реформируем. Его можно было модернизировать, не разрушая. Это как реконструируют завод, не прекращая выпуска продукции. А мы взорвали завод.

– То есть, если бы Андропов прожил ещё лет пятнадцать, а Горбачёв вообще бы не пришёл к власти, то тогда…

– Я думаю, ничего бы не развалилось, если бы генеральным секретарём стал, например, Романов, военный системщик. В чём беда Горбачёва? Он гуманитарий. Как я, например. У него мысль за языком не поспевает. Поставьте меня руководить экономикой – я всё развалю. Тут нужен системный человек.

– Но тогда бы ни в армии не произошло никаких гуманитарных реформ, о чём вы писали, ни в комсомоле. Всё бы заморозилось, и система просуществовала бы не шесть лет, как при Горбачёве, а, скажем, пятьдесят, но потом всё равно бы рухнула.

– Не факт. Александр Третий «подморозил» пореформенную Россию, и это был последний расцвет империи. Андропов, кстати, был человек хорошо образованный, коллекционировал и разбирался в западном изобразительном искусстве.

– Многие кэгэбэшники были образованными, ну и что?

– Я к тому, что западный политический и экономический опыт был им изучен. Думаю, там план был такой: сначала привести в рабочее состояние то, что есть, а уже потом начинать какие-то реформы. Собственно, это был китайский путь.

– А по-моему, когда вы писали первые свои две вещи, так сильно нашумевшие, вы так не думали. Может, просто вы стали в два раза старше и это проблема ваших чисто возрастных изменений? Хотя и на этот счёт есть хорошее выражение: плох тот, кто в молодости не был романтиком, а в старости не стал консерватором.

– Конечно, я поумнел. Но хочу напомнить, что первые свои повести я написал, когда ещё никакой перестройкой и даже Андроповым не пахло. «Сто дней» я написал в 80-м году, а «ЧП районного масштаба» в 81-м. Надо сказать, что впервые главу из «ЧП…» – «Собрание на майонезном заводе» – опубликовали в газете «Московский комсомолец». Это была одна из первых публикаций нового главного редактора, бывшего первого секретаря Краснопресненского райкома ВЛКСМ Павла Гусева, за которую он получил свой первый редакторский выговор. Так что я писал абсолютно искренне: мне это не нравится – я должен рассказать. Чисто советский взгляд. Это мы сейчас понимаем: от того что ты это всем рассказал, ничего не изменится к лучшему, даже может хуже будет.

– Но в России всегда отношение к слову было сакральным.

25
{"b":"698153","o":1}