A
A
1
2
3
...
16
17
18
...
45

34.

С «Октябрьской» позвонил «Бурят», сказал, что посты видели «Пассат» Мельникова проезжавшим в сторону «Шаболовки», но останавливать не стали – видя серьезно вооруженных солдат в машине и зная, что у полковник частенько проводит спецоперации без согласования с местным руководством. Женщину и ребенка в машине не видели, но, честно говоря, никто особо и не присматривался.

Примерно на трехсотом метре за «Октябрьской» пути были разобраны, чтобы хотя бы частично обезопасить себя от рейдов всякого отребья с юга. Для «Пассата» это не было серьезной помехой, а вот мотовоз дальше идти не мог. «Бурят» запросил поддержки – а оказать ее, по большому счету, мог только сам Мельников, имевший солидные связи в различных местах. Хантер поразмыслил немного и решил идти трясти командира, надеясь, что сможет привести его в чувство.

Мельников, как обычно, сидел в своей палатке, тупо глядя в пространство.

– Слава Богу, не успел еще самогона засадить, – подумал Хантер, глядя на осургученную горловину бутыли «Кропоткинского первача».

– Командир, беда! – без лишних предисловий начал разговор Хантер. – Машу похитили.

Глаза полковника блеснули, но он пока что молчал. Хантер почувствовал, как изменилась аура вокруг командира – он начал становиться самим собой, было видно, что начинают со скрипом вращаться колесики мыслей и инстинктов, которые и делали Мельникова превосходной боевой машиной. «Делали еще несколько месяцев назад» – поправился Хантер, – «Мастерство не пропьешь, конечно, но затупить его можно».

Хантер доложил все известное ему и высказал предположение, что Машу захватили «калужские» – та самая банда, которая похищала девчонок и делала их своими наложницами.

– Если так, то дело плохо, – наконец откликнулся Мельников, – Но, вообще-то, думаю, что это не они. «Калужские», знаешь ли, девочек помладше предпочитают… И «серьезно вооруженные» – тоже не про них… Форму, опять же, не используют – это им «западло», не по их понятиям… Не, тут кто-то другой.

– Так может, ребят соберем – да и двинем туда?

– «Туда» – куда? Что мы знаем? Ты горячку-то не пори… не в Багдаде, поди…

– Командир, там же Маша, малыш…

– Эд, если их забрали – то пока что их жизни прямой и немедленной угрозы нет. А Машутка мне самому как сестра, так что не надо… Иди пока, а я подумаю тут…

Полчаса спустя Мельников вышел из палатки. Командира было не узнать – или, точнее, узнавался старый Мельник, каким он был раньше. До синевы выбритое лицо, начищенные ботинки, отглаженный камуфляж, ладно пригнанный бронежилет, вычищенный автомат…

– Хантер, построй ребят, кто есть – с дежурства смени наших, поставь курсантов пока.

Бойцы быстро выстроились на платформе.

– Слушай приказ. Через пятнадцать минут выдвигаетесь на «Октябрьскую». Снаряжение – комплект номер три. Оружие проверить, взять снаряжение для группы «Бурята». Старший – Хантер. «Стикс», останешься пока здесь со мной, отвечаешь за спецсвязь. Вопросы? Вопросов нет, отлично. Осталось четырнадцать минут тридцать секунд.

В назначенное время отряд бодрой рысцой ушел в тоннель, а чуть позже Мельников незаметно выскользнул из своей подсобки в параллельный тоннель и растаял в темноте.

35.

Маша закончила кормить Дениску, малыш уснул, сладко чмокая во сне. Полог приподнялся и опять зашел давешний вежливый незнакомец. Теперь Маша смогла рассмотреть его. Наголо бритый череп, большой лоб, густые прямые брови, стальные глаза, узкие губы, тяжелый подбородок со шрамом. На могучей шее на простой нитке – крест, и рядом с ним – на цепочке – офицерский жетон с личным номером. Накачанный торс прикрывает черная майка, поверх которой надеты две кожаных подплечных кобуры с пистолетами, камуфляжные штаны с армейским ремнем, к которому приторочен внушительных размеров охотничий нож, тяжеленные ботинки-гриндерсы с белыми шнурками. Угрожающая внешность – но умное и внимательное выражение глаз несколько сглаживает тягостное впечатление.

– Во-первых, прошу извинить за доставленное беспокойство… – начал бритоголовый. – К сожалению, у меня не было другого способа заручиться поддержкой сталкеров. Если ваши друзья будут достаточно сговорчивыми – а насколько я могу понять, они будут сговорчивыми, у вас не будет никаких проблем, кроме кратковременной разлуки с мужем. Если нет… впрочем, давайте исходить из первого предположения… я по натуре – оптимист, знаете ли, Мария Александровна. У вас хорошее имя, и вы сами, к счастью… – бритый запнулся.

– Что – я? – спросила Маша

– Скажем так, красивая русская женщина. У моих подчиненных, знаете ли, порой бывают неадекватные реакции… на инородцев, назовем их так. Да, позвольте представиться – меня зовут Петр Иванович. Я тут за старшего, поскольку наш уважаемый Глава – он кивнул на фотографию на стене, – оставил нас…

– Чего вы добиваетесь, зачем мы вам нужны?

– Вам необязательно это знать, поверьте, мне искренне жаль, что я вынужден втянуть вас в наши мужские дела. Единственное, о чем я вас попрошу – не выходите и не выглядывайте из этой палатки. Если вам что-то будет нужно – вам достаточно просто позвать дежурного, он в любой момент к вашим услугам – в разумных пределах, разумеется, наши возможности все же ограничены. Вы хорошо меня поняли?

– Поняла, – вздохнула Маша.

– Вот и славно. Надеюсь, мы не создадим друг другу хлопот и скоро расстанемся добрыми друзьями. Сейчас дежурный принесет вам ужин, вам надо хорошо питаться.

36.

Мельников двигался вперед осторожно, хоронясь при малейших шумах впереди. Зная все ходы и лазы, он даже «Серпуховку» смог пройти незаметно. Сейчас полковник шел на «Таганскую», чтобы переговорить со своим очень старым другом – точнее говоря, другом еще его отца, которого однажды случайно встретил здесь, в метро и с которым иногда советовался по серьезным поводам.

Виталий Арсентьевич Владимирцев был из тех старых московских интеллигентов, которые пережили все невзгоды советского времени – при Ежове, когда ему было двенадцать, он был отправлен в специальный детский дом после расстрела отца и матери, откуда он сбежал, когда началась война, потом, приписав себе два года, сражался в дивизии народного ополчения за Москву, а когда выяснилось его прошлое – попал в штрафную роту, выжил и там, войну закончил на Днепре, на памятном «острове смерти» посреди реки, где их батальон потерял двести пятьдесят человек только убитыми, отвлекая внимание фрицев от направления главного удара. На этом островке Виталий Арсентьевич был тяжело ранен и потом три года валялся по госпиталям, где и встретил свою будущую жену – москвичку с Арбата, милую девушку Соню Айзенберг, которая работала медсестрой в эвакогоспитале. Потом они вернулись в Москву, там в пятьдесят втором взяли Сониного отца – и Виталию и Соне, вместе с сыном Никитой, пришлось от греха уехать в Сибирь – на одну из великих строек, хорошо хоть, что не под конвоем, а добровольно. Виталий Арсентьевич, к тому времени усевший закончить строительный институт, быстро продвигался по службе, стал начальником участка, директором треста, а потом, бросив все, ушел на проектную работу в Метрострой.

Сын умер, не дожив до тридцати, от воспаления легких, и они с Соней так и остались вдвоем… Серенька, сын его младшего друга Алексея Мельникова, стал им как родной. Сережкин отец – офицер, работавший представителем военной приемки, по двести дней в году не вылезал из командировок, мать – женщина легкомысленная и охочая до красивой жизни, бросила мужа и сына и уехала с красавцем-грузином куда-то на Кавказ, так что Серенька часто оставался на попечении тети Сони и дяди Витали.

Заслуженный строитель, академик, лауреат многих премий – и неприкаянный пенсионер, когда разразились реформы. Соня тихо перешла в лучший мир, а он – он зажился на этом свете. Виталий Арсентьевич и выжил-то, в общем, случайно – он любил иногда бесцельно кататься вечерами в метро, любуясь красотой колонн, пилонов, игрой света на мраморе, граните и мозаиках. Так было и в вечер удара…

17
{"b":"702","o":1}