ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Там тоже была горница, в которой, возможно, жили девки и копили себе приданое. Расписанный красно-синими фигурами дам и кавалеров сундук был раскрыт, а в нем, нагнувшись, копалась женщина и кидала сложенные рубахи, полотенца и простыни в мешок.

– Вот же старая дура! – воскликнул Федька. – Бросай мешок, смура, пошла вон!

Женщина повернулась – оказалось, это была высокая и костлявая старуха, одетая в крашенинный синий сарафан и поверх него в дорогую, явно из богатого купеческого дома, парчовую душегрею.

– Да что ты, батька мой! Мое это добро, я здешняя ключница! – тут же отбрехалась она. – Пошел вон! Здесь все живые, здоровые!

– Будет врать! Бросай, говорю, не то последние зубы вышибу. Оно ж зачумленное, это добро, его вместе с домом жечь будут. Пошла, пошла! Ключница!

Он замахнулся крюком – и старуха, отскочив, прижалась к стенке.

– Проползай, дура. Кыш! Мешок оставь!

– Да мой же мешок, и пожитки мои! Не трожь, блядин сын, не трожь, говорю!

– Твои, как же!

Федька ударил старуху крюком по рукам, и она с криком выронила уже стянутый было веревкой мешок. Тут же Федька ловко подцепил его и отбросил в сторону.

– Вот такие дуры по всей Москве чуму и разнесли! Пошла, ну?

И пинком проводил старуху к лестнице.

Там она оказала неожиданную резвость и сбежала по ступеням, как молоденькая. Федька услышал во дворе бодрое улюлюканье – мортусы гнали старуху прочь, потешаясь и грозя ей всякими безобразиями. Федька вновь зацепил труп и потащил его по ступенькам.

Внизу, во дворе, его товарищи уже грузили на телегу заведомо мужской труп – в штанах и камзоле.

– Не поверишь – в курятнике нашли, – сказал Федьке мортус Демка, который крепко перепугал Левушку своим скоморошеством. – Вот эта самая, будь она неладна, последняя чумная дурь куда только не заносит горемык.

Еще неведомо, куды нас с тобой занесет, Демка. Во! Гляди!

Во двор вошла лошадь – расседланная, в одном недоуздке.

– Как будто услышал Господь мои молитвы, – сказал Тимофей. – Наш Воронко уже еле ноги таскает. Федька, лови, привязывай к задку. Не бойсь, хозяин не сыщется.

Федька пошел к лошади, шаря одновременно на себе под балахоном. И добыл кусок хлеба, и протянул его на ладони.

Лошадь взяла хлеб и попыталась ухватить край рукава.

– А вот этого, матушка, не надо. Хотя вас, скотов, Господь от чумы и милует, а все же поберегись, – с тем Федька взял лошадь за недоуздок и повел к телеге.

– Вот бы уцелеть, – сказал Тимофей. – Бросил бы Москву к чертовой бабушке, поехал бы жить в Тверь. Жену бы отыскал, туда привез, ребятишек, новых бы завели. А ты, Федя?

– Так тебя и пустили в Тверь. Уцелеем – прямая дорога нам в Сибирь. Да еще рожу клеймами изуродуют.

Оба они были тверские – потому, когда завербовались в мортусы, и держались вместе.

– А могли бы и простить, – деловито рассудил Тимофей. – Разве мы своей вины этим вот трудом не искупили?

– Вспомнить про нас побрезгают, не то что простить, – отрубил Федька. – Как были мы до чумы каторжные, так и после нее останемся. Хоть пока чума, с чистыми рожами походим.

Всем троим полагалось бы уже носить на лбу и на щеках клеймо, разбитое на буквы слово «ВОР», две буковки на щеках, одна – на лбу, но чума помешала свершиться правосудию.

– Да-а… – согласился Тимофей. – Одна из дворян добрая душа нашлась – не побрезговала… кулачком к твоей харе приложиться…

– Кому рассказать, что преображенец мортусу морду начистил – не поверят! Хоть побожись! – воскликнул Демка.

– Ну, значит, и среди этого вражьего племени совсем бесшабашные попадаются, – без обиды на подначки отвечал Федька. – Вроде того талыгая. Поехали, братцы, солнце уже высоко, а у нас только четыре голубчика на фуре.

– Вы поглядывайте, нет ли где хлева с сеновалом, – сказал сотоварищам Тимофей. – Уж коли разжились скотинкой, так ее бы покормить не мешало.

Федька покидал на «голубчиков» рогожи и сел на облучок.

– Вон тот домишко мне не нравится, – сказал он. – Он мне и третьего дня не нравился.

– Крестом не помечен, – возразил Демка.

– Мало ли что не помечен. Есть такие смуряки охловатые, что больных прячут, не выдают.

– А поди знай, не умнее ли больного спрятать, – задумчиво сказал Тимофей. – Сказывали, в бараках не больно глядят, жив человек или помер. Впал в беспамятство – выходит, не жилец, и тут же его хоронить тащат.

– Когда в беспамятстве, и точно покойника от живого отличить трудно, – согласился Демка. – А я знаю, кто тебе такое сказал. Это ты, когда бараки отбивали, наслушался. Потому народ и поднялся, что врачам-немцам веры нет – живьем-де в землю зарывают.

– Вот за бараки нас уж точно должны были бы простить, – заявил Тимофей. – Мы ведь их от фабричных защищали, не дали врачей загубить.

– Эх… – только и ответил на это Федька. – И фабричных жалко…

– И докторов жалко… – в тон ему добавил Демка.

– Докторов государыня кормит-поит, а фабричным уж пришло с голоду помирать, – возразил Федька. – Как заводы закрыли. На кирпичных сколько народу-то!

– То-то ты их жалеть вздумал.

– А ты, что ль, не пожалел?

– Ладно, будет, – пресек ленивый спор Тимофей, как старший на фуре. – Фабричные о себе позаботятся. В выморочных домах много чего остается – и мука, и крупы. В подвалах – соленья всякие, опять же – огороды, морковка, репа… Коли не слоняться по городу с кольями, а тихонько по огородам шарить – и то продержаться можно. Черт ли их гнал бараки крушить…

Подозрительный домишко оказался просто-напросто заперт – видать, хозяева успели вовремя удрать из Москвы. В соседнем нашли помирающего деда. Дед хрипел – просил воды.

Для такой надобности у мортусов лежали на фуре обгорелые палки и имелся деревянный ковш. Его привязали к палке, добыли в колодце воды и сунули в окно.

– Подождать, что ли? – преспокойно спросил Демка.

– Он еще в себе. Вот как впадет в беспамятство – значит, уже одной ногой в могиле, – возразил Тимофей.

– А помнишь ту тетку в Сыромятнической? До последней минуты в себе была. Раз на раз не приходится, – сказал Демка.

Решили обследовать близлежащие дома – и там обрели довольно «голубчиков», чтобы, забыв про обреченного деда, нагрузить их на фуру и везти на кладбище.

Чумные кладбища были при тех же монастырях, где чумные больницы и бараки – при Донском, Симоновском и Даниловском. Ближе прочих был Симоновский – и то ехать да ехать.

Мортусы и поехали. Дорога доставляла удовольствие – с утра было прохладно, однако день разгулялся, оказался солнечным, хотя и ветреным. Не все деревья разом принялись желтеть и терять листву, иные так и стояли зелеными. И коли поглядеть на такое дерево и на небо, то можно было даже вообразить, что лето длится, а зимы не будет вовсе.

Впрочем, для этого мортусам не требовалось большого воображения – они знали, что вряд ли доживут до зимы.

Избавившись от «голубчиков», они получили приказание ехать к некому дому на Маросейке, про который стало известно: там люди, не намалевав на воротак красного креста, прятались со своими больными до последнего, пока все не перемерли, и только неразумное малое дитя, выбравшись, рассказало про беду.

Приехали – оказалось, что то же приказание до них получила иная фура, дом стоял пуст, ворота нараспашку.

Тогда вспомнили, что не грех бы и перекусить.

Кормежка у них была налажена там же, где жили – а жили в нарочно для того кое-как построенных домах, без печей, одни стены и крыша. Очевидно, строитель полагал, что до зимы чума сама собой сгинет, и немногих уцелевших мортусов можно будет возвращать в тюрьмы.

Они избегали ездить главными московскими улицами, однако на сей раз предпочли прямую дорогу – через Варварскую площадь. За Варварскими воротами следовало сворачивать направо.

И площадь, и пространство у ворот были пустынны, коли не считать неизбежных нищих.

Там-то Демка и увидел занятную парочку – долговязого парня в синем кафтане, который был ему короток – лишь чуть длиннее камзола, и плотного коренастого мужчину в коричневом кафтане, который, наоборот, был длиннее положенного.

17
{"b":"71545","o":1}