ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

«Жигули» у него были свои, а работал он на большой спецмашине, то была крутая работа, и деньги крутые. Хотя я деньги в то время не ценила, просто любила смотреть, как после работы он выворачивал куртку, высыпал на стол ворох мятых «левых» купюр и раскладывал их в стопки. Он зарабатывал в день больше, чем мой отец за месяц. Но я смотрела не на деньги, а только на него – преданными глазами. И такое обалденное было ощущение безоблачного, абсолютного счастья! Хотя он иногда говорил с грустью: «Зачем я тебе? Ведь я тебе всю жизнь ломаю…» А я смеялась и возмущалась: «Я достаточно взрослая, чтобы самой строить свою жизнь!» Да, ведь мне было уже 19…

Нужно быть честной – мы никогда не говорили о любви. Он любил свою жену и часто рассказывал о ней, когда я просила. Дома у него тоже все было хорошо. Свободная семья. Удивительно, но я совершенно не испытывала ревности и была благодарна ему за то, что он никогда не обманывал меня, не говорил красивых слов и не признавался в любви. Хотя… Иногда он мог вспылить, приревновать меня неизвестно к чему. Помню, как-то позвонил, а телефон был занят – я говорила с подругой. Так потом, когда он дозвонился, он просто сорвался – с кем ты говорила? Почему так долго?

Но это, конечно, мелочи, я не придавала им никакого значения.

А потом…

А потом наступило то, что наступает всегда, – я почувствовала недомогание и поняла, что случилось кое-что нежданное-негаданное. Сходила к гинекологу, и врач подтвердил мои опасения.

Мне было очень страшно делать первый в жизни аборт. Но я не хотела ни с кем говорить на эту тему. Ни с Володей, ни тем более с родителями. Мне оставалось учиться еще два года, потом диплом. Я здраво рассудила, что сейчас он мне не нужен, этот малыш. Но на эту операцию нужны были деньги, и пришлось рассказать Володе. Он пытался меня отговорить, обещал, что всегда будет помогать мне растить этого человечка. Да, он не может и не хочет бросать семью, но и нас не бросит никогда. Но я не слушала его. И когда он понял, что меня не переубедить, он нахмурился и замолчал. И ушел. Ушел из моей жизни, как оказалось, навсегда. А я целыми днями сидела на балконе и ждала его. Этот месяц был самым трудным в моей жизни. Потом, за день до аборта, когда я уже ясно поняла, что сказке пришел конец, я вдруг нелогично решила, что буду рожать. Впервые мой разум меня подвел, уступив сердцу. Я хотела позвонить ему, сказать, что он может вернуться. Но что-то держало меня, и я металась между разумом и сердцем еще четыре долгих месяца, чуть не бросила учебу. Я даже начала покупать и шить детские вещи, искать работу на дому. Родители (спасибо им) помогали мне оплачивать квартиру, когда я наотрез отказалась возвращаться к ним. И все вроде бы наладилось.

И тут у меня началась самая настоящая депрессия. Что-то будто умерло во мне. И в один прекрасный день я выпила горсть таблеток постинора. Потом отрывками в памяти: боль, страх, высокая температура, больница, щемящее чувство одиночества и надежда, что он придет ко мне в палату. Он, Володя! Я и в бреду шептала его имя.

Он не пришел, да и не знал, что я была там. Через 12 дней меня выписали – уже одну, опустевшую. Я думала: время лечит, время вылечит!..

Воркует голубь на балконе, а за окном ночная тишь.
Среди нетронутых пеленок наш неродившийся малыш.
Жар-птица пролетела мимо, и Принц приехал не за мной.
Да, я уже была любима. Но не тобой. Но не тобой.

Мы встретились десять лет спустя, случайно. Сидели в кафе, вспоминали. Я рассказывала о себе, о сыне, о дочке. У него тоже родилась долгожданная дочка. Но я не сказала ему о том, что замуж вышла только потому, что увидела в моем муже отдаленное сходство с ним, любимым. Да, я никогда не любила мужа, я любила в нем только это сходство. И много раз называла его во сне чужим любимым именем. И в постели всегда представляла себе другого, его.

Спит беспокойно на постели дочь златовласая моя.
Она могла бы быть твоею, но не твоя. Но не твоя!
Целует молча, без упрека, законный муж – совсем чужой.
Да, я уже не одинока, но не с тобой, но не с тобой!
Воркует голубь на балконе, и время сглаживает боль.
Ты вор любви, мой вор в законе. Мой черноглазый, мой король.

Нет, ничего этого я не сказала ему. Скрыла и самое плохое – что мой муж все знал об этом, я предупреждала его еще до свадьбы, рассказав все, как есть. И это была моя ошибка. Он-то любил меня, а я его – нет. Начал пить, от чего и умер. Я осталась одна с двумя детьми. Они не виноваты в том, что я не любила их отца и что вижу в них чуждые мне черты. Это я виновата в том, что вырастила их, недодав им той любви, которую могла бы дать, если бы они были от него. Наверное, нужно рожать только от любимого мужчины и пока есть любовь…

Но тогда, в кафе, я ничего этого не сказала ему, Володе.

Мы разошлись как чужие люди. Как совершенно чужие люди.

И в тот день я чуть не отравилась второй раз.

А потом все последующие годы, вытаскивая в жизнь своих детей, я давила в себе все воспоминания о той короткой Сказке, которая была у меня и которая – хоть одна! – должна быть в жизни у каждой женщины. Да, я давила ее в себе, глушила работой, снотворными таблетками и короткими романами с мужчинами-заменителями, но не было ему замены, не было. Как не было уже тех полетов и тех падений, и однажды я сказала себе четко и ясно: забудь, это тебе приснилось по младости лет, это была не любовь, а «стокгольмский синдром» жертвы, со страху отдавшейся своему похитителю и испытавшей двойной кайф от сочетания этого страха и вожделения…

И всю жизнь я травила в себе воспоминания о нем и о тех взлетах и падениях, которые испытала с ним. Но теперь, здесь, в «Норд-Осте», при звуках этого ритуально-жертвенного пения, когда весь зал съежился от страха перед этими террористами, я вдруг ощутила, как откуда-то снизу живота опять – как тогда! как тогда! – поднимается жаркая волна вожделения и страха, страха и вожделения. И я даже рот открыла для выдоха этого сексуального наката…

Из Корана, «Книги Джихада» и других учебников, найденных в лагерях террористов:

«Кто же ищет не ислама как религии, от того не будет принято, и он в последней жизни окажется в числе потерпевших убыток» (3:79). «Будучи завершающим откровением Аллаха, ислам превосходит и завершает все прежние веры…».

«Вы думали хоть раз, что делают христианские миссионеры, чтобы распространить свою религию и погасить ислам? Более 1000 центров находится в Америке, работающих для распространения христианства и погашения ислама… Миллионы долларов уходят из Америки и Ватикана, чтобы обратить мусульман в христианство…»

«Что делают христиане с мусульманами в Боснии? – Разрезают живот беременным женщинам-мусульманкам, зашивают собак и кошек. Женщины под наркозом не чувствуют, а потом рожают собак и кошек. Скоро то же будет в Дагестане и Чечне…»

Христиане… не сомневаются в том, что женщина, оберегающая свою внешность от посторонних глаз, способна уберечь и свою веру, и религию. Поэтому они пропагандируют обнаженность и цинизм и, пользуясь обольстительными лозунгами, такими, как «свобода женщинам» и тому подобное, хотят отвратить мусульман от их религии».

Александр Сталь:

Кажется, именно на второй день боевики читали со сцены что-то вроде лекции, где объясняли, что не хотят нам зла, что во всем виноваты российские власти, которые нас бросили. Боевик, читавший лекцию, сыпал фразами из Корана, мне особенно запомнилось, что «рай находится под тенью сабель». Похоже, что в его голове царила полная каша – месть за родных, война за освобождение, джихад, все смешалось. Любой полуграмотный богослов легко не оставил бы от его высказываний камня на камне, если бы, конечно, боевик стал с ним спорить. Но они все были очень упертые, твердили зазубренные, явно кем-то вдолбленные фразы вроде той, про рай и сабли. Вообще я не испытывал к террористам ненависти – мне было жаль, что кто-то поставил их на путь зла и войны, отнял у них нормальную жизнь. Не думаю, что у меня был при этом «стокгольмский синдром».

24
{"b":"71579","o":1}