ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вглядываясь в огромный красно-желтый затейливый медальон на ковре, я додумался в конечном счете вот до чего: может быть, Эвелин не совсем нормальна? Это часто появляющееся на ее лице выражение ужаса и тревоги, вроде бы совершенно беспричинной, откуда оно? Я вспомнил, что уже видел однажды такой испуганный растерянный взгляд. До этого момента я специально запрещал себе вспоминать, где именно я видел те же страдальчески сведенные брови, и настороженные глаза, и трепещущие, как крылья птицы, руки. Но в глубине души я знал, всегда знал - где.

Примерно месяц назад преподаватель водил нас в психиатрическую больницу, и я остановился тогда поговорить с одной девушкой. Мне сказали, что она сама изъявила желание пройти курс лечения, что у нее невроз в легкой форме, вполне компенсируемый. Девушка как девушка, внешне совершенно здоровая. Очень хорошенькая, темненькая, как Эвелин, и та же белая кожа и голубые глаза, то же выражение лица, и фасон платья, и утонченные манеры. Когда я начал с ней говорить, лицо ее слегка напряглось, потом появился испуг в глазах, а руки стали беспокойно двигаться, и чем дальше - тем беспокойнее... А потом вдруг рот ее широко распахнулся, и она принялась истошно вопить, так что у меня зазвенело в ушах, и ругаться самыми пошлыми гнусными словами. Вскоре приступ прошел, и она снова стала совершенно спокойной. "Лечение идет ей на пользу,- сказал мне дежурный врач, когда я стал его расспрашивать.- Видели бы вы, в каком состоянии она была в первые дни. Результат жестокого обращения, дома у нее немыслимые условия. Ну ничего, она уже поправляется. Через полмесяца мы ее выпишем".

Я мысленно себя одернул. Что за дикая идея! Сравнивать Эвелин с этой несчастной девушкой! Эвелин, перед обаянием которой никто не может устоять. "По крайней мере, мужчины точно не могут",- подумал я.

А ведь действительно. Сначала отец Урсулы, потом Джим, потом Марсель, не говоря уж обо мне. Может быть, доктор Пармур тоже проникся, как знать? Иначе зачем он пригласил ее на прогулку? И, наверное, они сидели вместе у пруда, заросшего лилиями. Иначе почему именно ее он захотел видеть, с ней говорить перед тем, как навсегда покинуть этот бренный мир? Я вспомнил, что однажды все-таки видел их с Эвелин вдвоем. "Да, все в нее влюбляются,продолжал размышлять я,- спрашивается, почему? Не потому ли, что у нее всегда такой печальный и взволнованный вид, что сразу хочется ее защитить и утешить? Тогда как Урсула всегда беззаботна, и весела, и чрезвычайно самоуверенна. Потому так и получается. Объективно она гораздо привлекательнее, но в нее не влюбляются. Только Пармур. Да и был ли он по-настоящему в нее влюблен? Я вспомнил, что он совсем не стремился получить развод. Очень возможно, мои домыслы не так уж невероятны. Возможно, втайне он тоже любил Эвелин, а не Урсулу. Но что это меняет? Во всяком случае, тогда становится понятной неприязнь Урсулы. Как бы мы, мужчины, ни восхищались Урсулой, факт остается фактом: Урсула терпеть ее не может. Но ведь это означает еще и то, вдруг осенило меня, что Пармур застрелился не из-за Урсулы, была какая-то иная причина. Возможно, это Эвелин чем-то его огорчила в те последние минуты, проведенные у пруда? Например, призналась, что собирается уехать. Может, назвала меня, может, Марселя, это сейчас не так уж и важно. Важно, что ее признание могло стать последней каплей.

Да, безусловно могло. И все же что-то мне подсказывало, что к роковому выстрелу Пармура подтолкнуло не любовное разочарование и не ревность, нет, причина была более глубинной. Правильно сказал сэр Фредерик: Пармур был хорошим человеком, который плохо кончил.

Глава 22

По прихоти затейницы судьбы нам всем троим пришлось ехать в Чод на дознание в одной машине: мне, Джиму и Марселю. Сэр Фредерик уехал раньше: по просьбе коронера он отправился туда вместе с полицейским врачом Фицбрауном, чтобы присутствовать при освидетельствовании тела присяжными. Я хорошо представлял, как он с покровительственной улыбкой указывает им на самые "примечательные детали", рассеянно поигрывая моноклем. Наверняка благодаря ему вся процедура выглядела исключительно как научное исследование. Сэр Фредерик не убоялся бы даже путешествия в ад, воспринял бы его как удачную познавательную экскурсию.

Ну а мы все трое сидели с каменными физиономиями и молчали. Я - рядом с шофером, Марсель и Джим сзади, забившись каждый в свой угол, чтобы быть подальше друг от друга.

Когда мы подъехали к местному Дому правосудия, там уже собралась небольшая толпа. Впервые в жизни я почувствовал, как это противно, когда тебя нагло разглядывают зеваки, отпуская при этом циничные шуточки. С одной стороны крыльца сбились в стайку женщины с хозяйственными сумками, с другой - скучающие мужчины, прячущие руки в карманах. Все они, даже самые кроткие по виду, явно жаждали насладиться какой-нибудь драмой. Разумеется, зрителей больше интересовали мои спутники, чем я. Джима Алстона все тут знали, я заметил, как он буркнул "здрасте" двум-трем мужчинам. В его адрес никаких дерзостей не звучало, только почтительно повторялось его имя. Когда из машины с обычной своей небрежной элегантностью вылез Марсель, в толпе раздался оживленный ропот, довольно-таки агрессивный. Марсель будто бы ничего не замечал, но в зал вошел с гордо поднятой головой, "вот каналья!" наверняка подумал каждый, видимо, вся его семейка была такой. Мне же лично выпала честь разрядить атмосферу. Мой вид показался собравшимся прямо-таки уморительным, приступы безудержного хохота вызывало все во мне, начиная с рыжей шевелюры и заканчивая грубыми ботинками, которые, к несчастью, еще и поскрипывали при каждом шаге. А уж когда я весь от смущения залился краской, радости толпы уже просто не было предела... Вот когда я в полной мере понял справедливость слов Эпикура. Живи скрытно, призывал он, если хочешь быть счастливым.

Девушек оставили в покое, они обе еще не оправились от шока. И Маллет признал, что от их присутствия на дознании все рано не будет никакого толку. Тетю Сюзан и дядю Биддолфа никто не понуждал являться на эту процедуру, однако когда мы вошли, они уже сидели в зале. И, честное слово, я был почти счастлив увидеть их знакомые кислые физиономии среди моря незнакомых, на которых было написано откровенное желание полакомиться каким-нибудь скандальчиком.

Шествовавший сзади полицейский отвел нас к местам, отведенным в этом "просторном чистом и удобном помещении" для свидетелей, именно в таких помещениях закон предписывает проводить дознание. Нас усадили в торце длинного стола напротив коронерского столика с чернильницей, ручками и блоком промокательной бумаги. Места для присяжных располагаясь вдоль стола, перпендикулярно к нам. Вскоре они явились, откуда-то из глубины зала, и расселись. И в который раз меня поразило, какая это слаженная команда, каждый был членом синклита, а его индивидуальность будто бы начисто исчезала. Это было уже некое единое существо. Естественная напряженность от волнения, и бремя ответственности, и страстное желание быть предельно справедливым делали это единое существо довольно устрашающим, как паровой каток. И даже если бы в состав присяжных входили только поэты и художники, эффект был бы таким же. Я рассматривал лица этих семерых человек и видел, что они совершенно разные, однако мне заранее казалось, что все они заодно. По-моему, лучший способ охладить пыл потенциального преступника можно, показав ему несколько фотографий с заседания британских присяжных, особенно в момент вынесения вердикта. Итак, эти семеро заняли свои места, шестеро мужчин и одна женщина. Лица у всех были мрачные и отрешенные, это и понятно, ведь они только что были на освидетельствовании тела Хьюго. Коронер пришел последним, в сопровождении сэра Лотона и Маллета. Коронер был седовласым и худощавым и заметно сутулился. Было в нем что-то чрезвычайно располагающее: в том, как он тщательно раскладывал листочки на столе и неспешно надевал очки, потом посмотрел на всех поверх этих очков, потом снова занялся бумагами. И я подумал: удастся ли и мне когда-нибудь добиться такого профессионализма, а стало быть, и подобного доверия у своих пациентов? Откровенно говоря, я засомневался. Этот седой человек был прирожденным коронером. Я с сожалением подумал, что я не такой.

45
{"b":"71600","o":1}