ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Одесса - мама, а Харбин - папа. Спекулянты пируют в кафе "Зазуновка", утопая в оконном зазеркалье, а по всему городу ходит желтый японский жандарм в желтой форме и желтых сапогах. Один мой знакомый поп хорошо сказал: воду варили - вода вышла!.. История. Она сложилась так, а не иначе. А мы... Все взбираемся на стеклянную гору. Опротивело веяться по ветру. Я вот в свое время ставил на российское атаманство, на Белого клыка, так сказать. Сколько их было, сильных, корневых, свирепых, из народной магмы. Причем с обеих сторон. Анненков, Щетинкин, Рогов, Махно, Калашников, Буденный, Семенов, Унгерн, Калмыков, Казагранди, Перхуров, Толстов, Иванов-Ринов, Сычев, Савицкий... Несть им числа. Их уделы мне казались рыцарскими замками. И какие идеи приходили им в голову! Большевик Щетинкин в 20-м выступал за великого князя Николая Николаевича, причем Ленин и Троцкий должны были быть у него министрами. Это вот как раз из области упомянутых чудес. Правильно говорил адмирал: "Самое страшное - большевизм в душах". Я вот чуть не с детства хотел заниматься наукой, а попал черт знает куда. Кабы знали мои гейдельбергские учителя Виндельбанд и Риккерт, куда я угожу, они бы за свои умные головы схватились. Для своих журналистских затей я выуживал деньги то у атамана Семенова, то у генерала Хорвата (этот хитрец так и не раскошелился), то у братьев Меркуловых - и что? Да ничего. Кроме, правда, участия в Истории, о которой когда-нибудь что-нибудь, может быть, и скажу на человеческом языке. Когда-нибудь. 22 октября 22-го года мы с вами, Мпольский, встретились во владивостокском порту, вы помните?

- Хорошо помню.

- Вы о тех днях владивостокского апокалипсиса чудесно написали, помню: "Он обводит небо и горы взглядом влажным, как водоем. Неужели и этот город удивительный - отдаем?"

У Мпольского в глазах вспыхнули бледно-голубые волчьи огоньки. Иннокентию показалось: торжествует. Может быть, так оно и было. Кажется, он хотел поправить Никанорова, воздержался, Никаноров продолжал:

- У меня на Седанке оставалась семья, а в кармане было четыре иены. Половину из них я пропил на палубе "Фузон-Мару", с дипломатом Рагульским мы пили корейскую водку, прячась под палубным трапом от морской непогоды. Куда нес нас японский пароход? В никуда. Где я и имею честь пребывать поныне. А та клоака, где мы с вами, Мпольский, имели счастье барахтаться? Во Владивостоке, столь любезном нашему сердцу? Вы помните те лица, те типажи? Вы помните есаула Бочкарева с его очаровательной улыбкой? Он ошивался в Морском штабе, где сидело правительство братьев Меркуловых, выбил какие-то полномочия, умчался с ними на Север и стал самым бесстыжим, самым лютым образом обирать бедных туземцев. Они платили ему ясак несметными пудами пушнины. Пушнину он гнал американцам, а для своей жены приобрел серебряный экипаж, обитый внутри драгоценными мехами, и при этом ни копейки не сдавал в казну той демократической республики, которая снабдила его теми самыми полномочиями. Гуляй, рванина, царица Екатерина еще в 1762 году уничтожила монополию казны в торговле мехами! Между прочим, это именно он, будучи своим человеком у японцев, сжег в паровозной топке студента-политехника Лазо.

Иннокентий вздрогнул. Он вспомнил: утром ему надо вести отряд пионеров по следам партизанской славы, а именно - к землянке Лазо. Там партизанский вожак, этот красивый молдаванин, скрывался от японцев и каппелевцев. Навестить землянку Лазо во главе пионерского отряда Иннокентию поручил крайком ВЛКСМ взамен инициативы Иннокентия, связанной с очередным турне по Приморью: Иннокентий в качестве вступления к декламации своих стихов подготовил доклад на тему "Хунхузничество как разновидность казачества". Крайком не поддержал замысла Иннокентия, а жаль. В научном плане тема Иннокентия открывала совершенно новые горизонты. В крайкоме сказали: бери пионеров и дуй до горы.

Иннокентий вывел из пригородной электрички ораву ребятни на станции Седанка. Вот он, солнечно-пасмурно печальный рай его детства. Остров Коврижка, полуостров Де Фриз напротив, укромная козья бухта. Иннокентий шел скорым шагом, сзади него пошумливал его пионерский хвост. Ребятишки не мешали Иннокентию, он думал о своем. Он понимал, что встреча у Байкова была прощальной для всех ее участников. Мпольский, весь вечер элегически молчаливый, вставал в глазах Иннокентия, и вставал в прямом смысле, потому что он уходил вдаль, туда, где его ждали узилище гродековской пересылки, каменный пол и кончина на том полу. Бред хабаровского сексота - совсем не секретного - о шпионаже в пользу Японии можно списать на общий бред эпохи.

Оглянувшись на хвост, Иннокентий строго прикрикнул:

- Ребята! Не рассыпайтесь, идите за мной гуськом след в след.

В ушах стоял раскатистый бас Никанорова. Сам Никаноров, огромный Никаноров, предельно уменьшаясь, отражался в перламутре тигриного когтя. Создавалось ощущение, что говорит талисман. Это было больше, чем голос Истории. Слышался глагол Бытия. С трудом и постепенно Иннокентий стал догадываться о сущности своей предстоящей судьбы. О задаче услышать звук, идущий от поворотов Колеса Миров. Никаноров потому и восторгался Китаем, что пока властолюбцы во время революции яростно взаимоуничтожаются, сам Китай живет по многотысячелетней инерции самоспасительного уклада. Пекинский Запретный город, сверстник нашего Кремля, произведен исключительно китайскими руками, китайским духом - ничего привозного. В отличие от Кремля или Царского Села, привнесенных извне. Никаноров упирал на почву.

Бас Никанорова смолк - Иннокентий достиг цели. Вот они, сопка, распадок и та землянка. Небольшое отверстие входа кто-то завалил большим, многолетним слоем листвы, кленовой по преимуществу. Иннокентий нагнулся, разгребая лиственную пробку. Пионеры притихли. Вход открылся, и Иннокентий ступил в черное зияние. Спертый запах чуть не опрокинул его. Он устоял и зажег спичку.

Перед ним белел целокупный лежачий скелет гигантского медведя.

Ван жил в пещере на берегу Японского моря. Из углубления в отвесной скале, где он обитал, ему был виден весь берег. Слева от пещеры Вана вел тихую жизнь корейский поселок, кормящийся морем: кунгасы возвращались к берегу, переполненные рыбой. Справа стояли две высокие гранитные скалы, увитые понизу громкой бахромой белопенного прибоя.

Это было устье Тетюхе, Реки Злых Кабанов. Место суровое. Неподалеку в горах, в долине Серебряной Скалы, залегало серебро. Люди гибли в его поисках и добыче. С двух высоких гранитных скал сбрасывали соперников. Человеческая свирепость передалась кабанам, на обрывистых тетюхинских берегах белели человеческие кости свидетельскими иероглифами кабаньих нападений.

Где-то далеко на Западе происходила великая человеческая катастрофа. Белые люди сражались с белыми людьми. Здесь, на Востоке, за белыми гребнями синего Японского моря глаза Вана различали схватку белых с желтыми. Он сидел в пещере, наперед зная, чем все это кончится для него. О себе он думал меньше всего. На самом склоне своих неисчислимых лет он все печальней всматривался в смутное лицо народа, из которого вышел. Он размышлял о своем громадном отечестве, превращенном в ристалище стихий. Еще недавно спящее, отечество Вана обзавелось бессонницей самоутверждения и кровопролития. Но та земля, на которой он так долго жил, Вану была ближе и дороже. Эта земля вступала в загадочные отношения с отечеством Вана, похожие на дружественные, и прошли те старые времена, когда русские посольства состояли из пьяных попов, и обе страны уже о многом догадывались относительно взаимных намерений, и государственная дружба росла как на дрожжах, но Ван знал цену государственному лукавству.

Войны затихли на Западе и на Востоке. Одноногий японец в золоте погон, стуча протезом по крейсерской палубе, расписался в сдаче своей державы на милость победителей. Ворон, священная птица микадо, простонал над Токийским проливом. Тень, им отброшенная, коснулась пещеры Вана, и в наступившей мгновенной тьме Ван увидел, что на него надвигается неизбежность нового странствия, может быть, последнего.

23
{"b":"71628","o":1}