ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Началось с корейского поселка. Его жителей за одну ночь как море языком слизнуло. Ван понял: переселение. Скоро дело дойдет до китайцев. У Вана уже не было выбора: побывав в удэгейцах, он вернулся в китайцы. Их отправляли в отечество. Держава, владевшая землей, на которой прижился Ван, приводила в порядок свое разворошенное хозяйство, прибирая к рукам занятые земли и изгоняя людей, ей не нужных. Ей были интересны земли и неинтересны люди.

Нинь чифан ли? Ел ли ты? Об этом Вана никто не спрашивал. Дух не ест. Он молчит, ему нечего сказать в ответ на беззастенчивость бытия. У Вана ничего не было, кроме пещеры и опыта бесконечной жизни. Еще он знал, что горные хребты за его спиной идут параллельно друг другу и морскому побережью, однако Ван сидит на конце отрога, упирающегося в море, и море грохочет перед ним напоминанием об их приблизительно одинаковом одиночестве. Продольная стена гранита, в крохотной трещине которой теплится жизнь Вана, отражается в утренней лазури моря, успокаивающегося внезапно, необъяснимо и ненадолго. Капризы моря были сходны с блужданием рек по долине, рядом с которой так долго жил Ван. Всю долину прорезывали старицы рек, поменявших русло. Реки не успевали прогреваться. В их верховьях не водилась никакая другая рыба, кроме форели. Там не было ни водяных цветков, ни водорослей одна голая галька. Вот почему в эти реки шла на нерест рыба неприхотливая горбуша и кета: она ничего не ест, держится на своих запасах, как дух Вана. Днем горбуша стоит неподвижно в глубоких тенистых местах реки, и ее так много, что дна не видно.

После первого таяния снегов до июня тайгу заселяют клещи. Напившись крови оленя или дикой козы, они чернеют на зелени растений подобно виноградным гроздьям. Вану это напоминало его соотечественников, облепивших тайгу вдоль и поперек. Он нес на себе грех народа. Грех рода человеческого. Он понимал: когда-нибудь это кончится. Кажется, такой час пробил. По центральной улице Хай-шень-вэя всю ночь с великим гулом шла колонна соотечественников Вана, которых сажали на грузовые пароходы, берущие курс на Китай.

Стояла весна. Белохвостый орлан влетел в пещеру Вана. Старик от неожиданности махнул рукой в его сторону и не успел опомниться, как уже летел над морем по инерции своего движения рукой. Он закрыл глаза, прощаясь с миром в последний раз. Однако окончательное прощание не состоялось. Он очнулся от забвения, продлившегося неведомый срок, в духоте глухого, тесного помещения без окон. Голоса роились вокруг. Малолетние липкие дети обвили его ноги. Белолицая девочка лет пяти в полутьме выразила ему великую радость от имени всей семьи, наконец-то отыскавшей дедушку, и Ван понял только одно: когда-то очень давно он ушел в рассеянности из дому, долго где-то пропадал, и совершенно случайно его отыскали дальние родственники на далеком тетюхинском побережье, лежащим в береговых камнях. Белолицая девочка - ее называли по-русски Таней - объяснила дедушке, что ему больше никуда не следует выходить, потому что все они - вся семья - разыскиваются властями для того, чтобы стать высланными из пределов той земли, где они родились. Надо набраться терпения и ждать. Таня видела в полутьме, переходящей во тьму, тот просвет, за которым лежит золотое пространство спасения.

Ван тоже видел его. Надо было продержаться недолго, лет десять. Власть смягчится, им дадут жить там, где они хотят. Так и вышло. Через десять лет после возвращения Вана времена потеплели, и семья, не выходившая никуда все это время, переехала в Косой переулок. Квартира оказалась не ахти какой, но большой. Ван попросил себе место в маленькой кладовке с окном, выходящим в переулок. Он круглые сутки сидел перед окном, немилосердно дымя трубкой. Пелена дыма застилала его старое лицо. Иннокентий так и не различил его черт.

Летим в Тетюхе!

Иннокентий держал в зубах командировочные удостоверения крайкома ВЛКСМ. Юрий, Игорек и Стас следом за Иннокентием вскочили в самолет местных авиалиний. Это была "Аннушка", Ан-10. Самолет пилотировала женщина. По имени Анна, как это ни странно. Таких совпадений не должно быть в природе, считал Иннокентий. Очевидная символика ни к чему хорошему не приводит. Она отвлекает от глубины предмета. Но Анна была прекрасна, высока и осаниста, носила туфли на шпильках и, садясь за штурвал, снимала их. Вид за бортом самолета впечатлял. Стояла золотая осень. Самолет углублялся во владения Сихотэ-Алиня. Горное многогрудье сияло древним китайским шелком, нетленным по существу. Снизу шел звук изюбровой трубы, становясь шумом мотора. Иннокентий вывернул шею, глядя в иллюминатор на родную землю, столь непрерывно разрастающуюся с каждым часом его существования. Жалкие крылышки самолета подрагивали, внушая ощущение их отсутствия, потому что на таких крыльях ничего не может и не должно летать. Жить опасно и потому прекрасно. Иннокентий любил осень, как поэт Пушкин. Но Пушкин никогда не видел осеннюю землю с неба.

Они приземлились. Их никто не встречал. Отправились пешком. Начиналась прямая работа Игорька. Именно Игорек в их группе состоял следопытом. Его чутье выводило их в любой глубинке, в любой неизвестной местности, в любом даже крупном, новом для них городе туда, куда надо. А куда им было надо? Прежде всего в гостиницу. Они шли горными тропами, поглядывая сверху на котловину поселка. Там кусками подмоченного рафинада тускловато мерцали всяческие строения. Длинной веткой тальника, брошенной на камни, поблескивала речка. По пути их следования все чаще пламенела рябина. Казалось, это рябина тайно поджигала тайгу, уже полыхавшую чуть севернее. Палы еще не тронули тетюхинских синих хвойных чащ. Только незнакомое золотоствольное дерево, по листве схожее с ореховым, сигнализировало о возможной опасности. Слышалось похрустывание валежника, напоминающее кабанье похрюкивание.

Они спустились в поселок. Вокруг не было ни души. Игорек принюхался и показал пальцем куда-то вправо.

Пошли туда. На двухэтажном каменном доме, давно не беленном, висела вывеска, означающая гостиницу. Вошли. Никого. Тишина. Легкий на ногу Иннокентий пробежался по этажам. Ковровые дорожки красного цвета глушили звук. Все двери на обоих этажах оказались запертыми. Иннокентий вернулся к друзьям, топчущимся у стеклянного окошка отсутствуюшего администратора. Куда идти? Вопрос к Игорьку. В люкс.

Они поднялись на второй этаж, Игорек подвел их к непонумерованной двери и плечом нажал на дверь. Они попали внутрь двухкомнатного помещения. В первой комнате наибольшую ценность представлял телевизор "Рекорд", во второй - необъятное семиспальное ложе под покрывалом тигровой раскраски. Игорек тут же хлопнулся на постель, припав пальцами к подушке. Юрий включил телевизор, экран на мгновение поголубел и тотчас стал бездонно черным, не издавая ни звука.

Анна! Куда ты нас завезла? Ситуация складывалась непростая. Нашелся Юрий. Он сказал:

- В райком! И прекрати доить подушку, старик...

Стас, седьмой раз вызванный друзьями из Петербурга, взмолился:

- Ребята, можно остаться тут?

- Ни в коем разе! - Юрий захватил власть в свои руки. - Веди, Сусанин! - скомандовал он Игорьку.

Три райкомовских этажа смотрели на пришельцев пустыми глазами. Иннокентий потянул на себя тяжелую дверь на пружине, взявшись за белую оловянную ручку. Он вспомнил: в сих горных местах много олова, а одна из скал называется Серебряной, потому что и серебра здесь хоть отбавляй. Да и цинк далеко не весь выбран Бринером. Дверь не особенно сопротивлялась, чуть скрипнула и впустила гостей. На первом этаже, в коридоре направо, размещалась редакция районной газеты. Двери стояли нараспашку, но человеком там не пахло. Пошли налево - к комсомольцам, в их райком. То же самое.

- Что ж, - поразмыслив, сказал Юрий, - идем в партию.

- Я останусь тут! - решительно отрезал Стас, по черно-белым шахматным клеткам мраморного пола отойдя на позицию в углу фойе. Юрий пожал плечами: как хочешь. Райком партии занимал два остальных этажа. Возможно, там сидела еще и советская власть, но Иннокентию было все равно, как все равно было бюсту Ильича, взиравшему на них с первой площадки межэтажья. Ильича поставили на деревянный постамент, обитый кумачом. Он был бел, непроницаемо глубокомыслен и смахивал на старого гольда.

24
{"b":"71628","o":1}