ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Прискорбно, впрочем, простительно. С одной стороны, минус; с другой — Mo мужественно признался. Жаль, не сумел вовремя остановиться.

— Я почти не читаю всю эту женскую дребедень. Люблю хороший сюжет, — сказал он.

Пруди допила и со злобным стуком поставила бокал.

— Остен своими сюжетами любого из вас в клочки порвет, — сказала Пруди. — Бернадетта, вы, помнится, говорили о своем первом муже.

— Могу начать со второго. Или с третьего, — предложила Бернадетта. К черту сюжет! К черту Mo!

Учитель танцев Уилсон питал неприязнь к определенным фигурам, таким как «проход вдоль середины и назад» или «выход к стене и обратно», отмечая их угловатость и однообразие. «Прямые линии, — говорил он, — полезны, но неизящны; а в приложении к Человеческому Телу порождают чрезвычайно неграциозный эффект».

— Начните с политика, — ответила Пруди. — С остальными успеется. Впереди целый вечер.

Бернадетта любила, когда ее просят рассказать историю. Она приготовилась говорить долго. Что угодно для Пруди.

— Его звали Джон Андретти. Он родился и вырос в Атертоне.

Джон производил приятнейшее первое впечатление. Он сразу располагал к себе; ты была очаровательнее всех в комнате. Пока он не переключался на кого-нибудь еще.

Я познакомилась с ним в Клир-Лейк, где мы выступали на День независимости. Шел мой последний год в «Перчинках», и мы уже перестали называться «Перчинками», потому что вроде как выросли. К тому времени нас переименовали в «Острые перчики». И я оказалась ниже всех. Меня поставили последней ступенькой, хотя мне исполнилось девятнадцать.

Тем летом моя семья собиралась провести три недели на Гавайях. Я так этого ждала. Но отец решил, что не может надолго покинуть пациентов, и бунгало превратилось в фургон, а океан — в озеро. Один идиотский степ за другим. В тот год мадам Дюбуа нарядила нас всех в горошек. Фламенко бушевал. В ее мозгу.

Папа поехал с нами: он любил рыбачить. В Клир-Лейк осталась ртуть от старых мин, но тогда никто об этом не задумывался. Сейчас не рекомендуют есть больше одной рыбины в месяц из того озера, и это после многолетних очистных работ. Я рыбу не любила и каждый раз ковырялась в тарелке под ворчание матери. Она называла рыбу «пищей для мозгов», и тогда мы все так думали. А теперь на банках с тунцом пишут предостережения. Зато яйца снова полезные. Бывают полезные жиры и вредные жиры.

Однажды я откусила кончик термометра, из чистого любопытства. Оказалось — проще простого. Ртуть я тут же выплюнула, но мать так перепугалась, что все равно дала мне рвотный корень. А потом столько лет кормила меня этой рыбой.

Я много плавала, что, наверное, было не менее вредно. Как раз встала на водные лыжи. Однажды, когда я рассекала по озеру, Джон подрезал меня на своей лодке и опрокинул волной. Подъехал извиниться, подобрал, крикнул отцу, что отвезет на берег. Он часто повторял, что поймал меня, как рыбешку. В жизни не вытаскивал из воды такую мелочь, говорил он мне. Надо было бросить тебя обратно.

Он кое-что смыслил в политике, по крайней мере что касалось выборов. Он всех помнил по именам, а заодно их жен, мужей, детей. Еще у него была история.

Бернадетта вежливо кивнула Mo:

— Не все понимают, насколько это важно в предвыборной кампании. Избиратели любят хороший сюжет. Что-нибудь попроще.

История Джона была классикой. Или типичным примером. Он родился почти нищим и сразу спешил тебе об этом сообщить. В любой речи описывался его путь из низов: взятые барьеры, пережитые разочарования. Обещания самому себе в трудные времена. Бог мне свидетель, я не буду голодать[46]. Мужество и так далее.

И тонкий намек на какое-то предательство в прошлом. Это был гениальный ход. Ничего конкретного, но с явным подтекстом, что он слишком великодушен, чтобы вдаваться в подробности. Он не из сплетников. Не из злопамятных. Его благородство и решительность не могли не восхищать.

Сказать по правде, это был злейший человек на свете. Он составлял список обид. Да-да, настоящий список, и некоторым пунктам в нем было по двадцать лет. Взять одного мальчика, Бена Вайнберга. Они вместе учились в школе; отец Джона работал на отца Бена. У Бена был ум, друзья, физические данные и родовое богатство. Все самое лучшее. Джон тяжким трудом зарабатывал одну десятую того, что Бену доставалось даром. В жизненной истории Джона, как он сам ее видел, Джон был Оливером Твистом, а Бен — маленьким лордом Фаунтлероем[47].

Однажды Бен сказал шестнадцатилетнему Джону, что тот идет наверх по головам, и вот двадцать лет спустя — он под номером три в списке. Первый и второй номера достались матери Джона.

«Легко не лезть наверх, когда родился наверху», — говорил Джон. Тогда мы уже были женаты и кое-что начало проясняться. Прежде я ничего не подозревала. Я не видела этот список, пока сама в первый раз не попала туда. В те годы чужая душа была для меня потемками.

Я надеюсь, что с тех пор хоть чему-то научилась. Ни один действительно честный человек не станет хвастаться своей честностью. По-настоящему честные люди свою честность едва замечают. Как увидишь, что кампания делает акцент на репутации, чистоте, неподкупности, сразу спрашивай себя: что этот парень хочет скрыть?

Ну да ладно. Все мы сильны задним умом.

Tout le monde est sage après le coup, — повторила Пруди.

— Да, милая, — ответила Бернадетта.

После того как Ллойд с Мэтти ушли и поженились, мадам Дюбуа запретила нам встречаться с молодыми людьми: для сцены важно доброе имя. Нельзя забывать, что мы леди. Мы с Джоном скрывались; в конце концов, я бросила свои танцевальные туфли, мы сбежали и поженились в одной из церквей Вегаса. Там была милейшая женщина, Синтия какая-то. Я помню, она говорила, что раньше работала в администрации «Вулворта» и ей перепадали обрезки ткани. Странно, какие мелочи запоминаются, правда? В часовне нашлось несколько платьев, я их все перемерила, но они оказались велики. В те дни я была совсем худышкой, готовая одежда с меня спадала.

Тогда Синтия быстро ушила мне юбку, сделала прическу и макияж. Перед нами было несколько пар; пришлось подождать. Она дала мне сигарету. Я в жизни не курила, только в тот раз — вроде как повод. Синтия заметила, что я стану Нетти Андретти; мне это еще не приходило в голову. Я тогда была Нетти. Но с того дня начала называть себя полным именем, Бернадетта.

Делая мне прическу, Синтия рассказала, что на ее семье лежит проклятье, потому что однажды дед сбил белоснежную кошку. Он уверял, что это случайность, но ошибался: с тех пор в их семье каждому перед смертью являлась белая кошка. Дядя увидел ее из окна спальни, когда ему было всего двадцать шесть. Она прошмыгнула по двору, стянула с веревки его носок и перемахнула через забор. В тот же вечер, когда дядя гулял с друзьями в баре, кто-то обознался и забил его до смерти. Носок так и не нашли.

Синтия добралась только до середины. Она рассказывала, как ее мама заявила, что не верит в эту чушь, а в подтверждение пошла и купила себе белую кошку. Судя по тону Синтии, дальше случилось что-то необъяснимое, но я так и не узнала что. Нас с Джоном позвали, пришлось идти на церемонию. Клятвы я произносила обиженно, потому что не дослушала историю про белую кошку. До сих пор гадаю, чем все закончилось.

За год до того, как я встретила Джона, Мэтти позвала меня к ним в гости. Ллойд ударился в религию, и они жили в коммуне на колорадском ранчо. Мать так сердилась: мол, я легко могла бы выйти за Ллойда, ведь поначалу и правда ему нравилась. А теперь он оказался еще и таким благочестивым. Обывательские у нее были представления. Известно же, что в поистине набожных людях ничего респектабельного нет. Она упаковала мне такую одежду, словно я ехала на четыре недели учить Библию.

35
{"b":"71638","o":1}