ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- О боги, нет, нет! - испугался Анит. - Сократ - замечательный человек. Я сам почитаю и люблю его...

- И все же твои благородные чувства не должны помешать исполнению долга, - налегает Ликон. - Ты сам сказал - беру в свидетели Зевса! - что чувствуешь себя виноватым, доверив ему воспитание сына.

- Положим. Но ведь Сократ - гордость Афин! Его знают и почитают даже в других странах...

- Однако тебе известно...

- Заклинаю тебя Афиной, смилуйся, Ликон! Не требуй этого от меня! Изменить старой дружбе?.. Человека, который, быть может, действительно несет нам божественное послание...

- Ты должен очистить Афины от этого злого духа! - воскликнул Ликон.

Анит рванул хитон на груди, закричал:

- Да кто же возьмет на себя ужасную роль обвинителя?!

- Я! - волнуясь, произнес Мелет. - Сегодня же напишу...

- Нет, нет! - крикнул Анит. - Уйдите! Оставьте меня одного с моим горем! - Крик его становился все громче. - Ах я несчастный, самый несчастный, злополучный!..

Ликон и Мелет вышли, но еще и за стенами слышали причитания Анита. Раб, стоявший за дверью, спросил их, надо ли войти к господину.

- Не входи. Он в горе и желает быть один.

Лица уходивших выражали спокойствие и удовлетворение. Мелет улыбнулся привратнику. Ликон погладил собаку на цепи у ворот.

Анит прислушался к шагам - ушли? Тогда он сел к столу, допил вино из чаши Ликона и, обмакнув палец в лужицу вина, вывел на столе слово:

Sokrate 1

1 Сократ (греч.).

А в это время в общественном саду за Дипилонскими воротами, где много святынь и жертвенников разным богам, качалось на ветру развешанное меж священных олив тряпье. На ступенях Гефестова алтаря сидела женщина, напевая колыбельную хныкающему ребенку, которого держала на руках.

Из города возвратился ее муж вместе с другими двумя такими же бедняками; он громко смеялся.

Женщина подняла к нему глаза:

- Тебе нынче повезло, Форкин?

- Мне тоже повезло, - похвалился его товарищ Гиперион. - Мы все вытянули жребий, будем присяжными на суде.

- Кого же вы будете судить?

- Откуда нам знать? - вмешался третий, Кипарисс. - Сегодня я вытянул жребий впервые и скажу вам, милые мои, не очень-то мне все это по нутру.

- Может, ты не нуждаешься? - резко бросил ему Форкин.

Кипарисс повел плечами.

- Как-то это не по мне. Поставят перед тобой незнакомого человека, а ты его суди! И может, как раз мой боб окажется решающим, и человек тот, может, вовсе невинный, расстанется с жизнью.

- Ты прав, - сказала женщина. - Кто же хочет убивать невинного? Так ты клади белый боб, а не черный!

Кипарисс с горечью засмеялся:

- Ну да, добрый совет что золото! Положу белый боб - и, может, он-то и будет тем самым, из-за которого выпустят на свободу убийцу...

На это женщина уже ничего не сказала. Склонившись над ребенком, она прикрыла ему личико от солнца уголком старого пеплоса, в который было закутано дитя.

- А я давно перестал ломать себе голову над этим, - пренебрежительно заметил Форкин. - Зарабатываю на смертях и на помилованиях, чтоб самому не сдохнуть, да еще и забавляюсь.

- Не понимаю, что тут забавного, - нахмурился Кипарисс.

- Есть забавное, милок, есть! Это тебе все равно что театр, - объяснил Форкин новичку. - То плач, то смех, малость от Софокла, малость от Аристофана...

- Верно, - вмешался Гиперион. - На суде я всегда натянут как лук - так мне интересно, что будет с обвиняемым; чуть ли не кровью потею...

- Тоже мне удовольствие! Что за охота кровью потеть? - Кипарисс в задумчивости поднял с земли два камешка и стал тереть их друг о друга.

Форкин обхватил Кипарисса за шею:

- Понимаешь, дружок, на суде играют без масок. И лица у них играют, и слезы настоящие. И чаша, которая ждет приговоренного, не пустая, как на сцене, нет - в ней настоящий яд, и потому жертва на суде корчится куда больше, чем актер в театре Диониса...

- Да что ты несешь, кровожадная тварь! - взорвался Кипарисс. - Убери-ка лапу!

Тогда Форкин простер руку к алтарю Гефеста и бранчливо закричал:

- Клянусь хромоногим Гефестом, огненным кузнецом, я не потерплю, чтобы кто-то ругал суд, когда он нас кормит!

- Послушай, Кипарисс, - добродушно заговорил Гиперион, - ты только подумай, скольким людям от этого выгода. Мягкое сердце никого не прокормит! Гляди: сикофант застукает кого-нибудь на деле, и пошло! Знаешь, сколько вокруг этого кормится? Сам сикофант, писец, притан, скифы, архонт, да нас, пять сотен присяжных из народа, да сторожа в тюрьме, и в конце концов палач. Только для нас, неимущих, судебных дел маловато...

Кипарисс смотрит на Гипериона - и не видит; тот исчез из поля его зрения, в какие-то неведомые дали унесся взор Кипарисса, и обещанные оболы за участие в суде никак не вызывают в нем ощущения того счастья, какое владеет Форкином.

- И что я там буду делать?

Голос безрукого калеки:

- Очень просто. Голосовать. А вернешься с полным кошелем - не забудь тех, кому не повезло вытянуть счастливый жребий...

Кипарисс чувствовал - его неудержимо толкают на это дело: не только вынутый жребий, но и люди, которые недавно помогли ему, когда он после тщетной борьбы потерял свое маленькое поле. Он взволнованно отвечал:

- Вам легко говорить! Виновен обвиняемый или нет? Как тут разобраться? - Он резко повернулся к Форкину. - Вот ты - как ты разберешься, за что голосовать?

- А это - смотря что услышу про обвиняемого.

- Услышишь обвинителя и защитника. А как узнаешь, кто из них прав? И сам обвиняемый - как ты его-то взвесишь?

Заплакал ребенок. Женщина горестно сказала:

- Опять есть хочет...

Форкин подошел к жене:

- Потерпи, завтра что-нибудь принесу... - И Кипариссу: - Я почти никогда не знаю обвиняемого. Вижу впервые в жизни. Обвинение говорит - он преступник, сам он возражает - нет, я порядочный человек. Как тут быть?

Женщина, укачивая ребенка, тихонько запела.

Кипарисс медленно проговорил:

- Значит, это самая тяжелая работа, какую тебе когда приходилось делать...

- Что я белый боб положу, что черный - в любом случае получу три обола, - сказал Форкин. - Так чего же тут рассуждать?

Под тихую песню женщины Гиперион пробормотал:

- Хорошо сказал Кипарисс - самая это тяжелая работа...

110
{"b":"71651","o":1}