ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Перестань, что ты лепечешь. Ты, видимо, решила, что в результате подпольной деятельности я повредился в рассудке. Эти тоже довольно одинаковые.

- Вашего мужа зовут Иосиф?

-Когда машина повезла тебя в театр, я остался на балконе и увидел, как через минуту из подворотни из того двора, где сапожник, выехала машина и поехала вслед. Я старый подпольщик и знаю, что случайностей не бывает. Разволновался, конечно, - он кивнул на пузырек с валерианой и рюмочку, стоящие на столе. - Но потом взял себя в руки, позанимался с Васей, кстати, он совершенно не интересуется сказками, стали играть в шашки. Проигрывать он тоже не умеет - злится.

- Ну хорошо, хорошо. О Васе потом. Почему ты так взволнован?

- Вашего мужа зовут Вася?

Незадолго до вашего возвращения на улице появились эти - в сапогах. Один вошел в наш подъезд и поднялся на этаж выше. Двое других, прогуливались, курили и наблюдали. Очень непрофессионально, впрочем. Царские это делали лучше. А перед самым вашим приездом по улице на бешеной скорости промчалась машина. Сначала к Адмиралтейству, потом обратно. А когда вы подъехали, эти двое зашли в подъезд, ну, знаешь, в тот, где дверь со стеклом. А потом эти шаги на лестнице. Третий ушел из нашего подъезда.

Надя, на Сергея Мироновича готовится покушение. Надо сообщить Иосифу, ведь он его ближайший друг, поверь мне, так готовят покушение.

- Кто? Зачем? Его здесь так любят.

- Кто-нибудь из Закавказья, или из меньшевиков...

- У кого и машина, и люди в сапогах в распоряжении. Нет, папа, - это Иосиф. Он следит за мной.

- Кто такой Иосиф?

- Зачем? Он же знает, что ты живешь у меня. И потом... он так давно не звонит и не пишет тебе...

- Именно потому и следит. Ты ведь знаешь его болезненную подозрительность.

- Он подозревает тебя и Сергея Мироновича? Да ты что, Надя, ты слышишь, что говоришь?

"Бедный папа!"

- Нет. Он просто хочет знать, как я провожу время. Пойдем спать.У меня ужасно болит голова.

- Волосы стягивают вам голову. Распустите их.

Потом вдруг больница. Ее бреют наголо. Она плачет, сопротивляется, и вдруг видит, что это не больничная палата, а комната без мебели на Забалканском проспекте. Окно смотрит в стену, и из этого окна, как из двери, выходит мать и говорит: "Воли мне, воли!" Она просит мать вмешаться, освободить от тех, кто бреет ей голову наголо, но мать проходит, даже не взглянув на нее. Но она вырывается, убегает от мучителей, и видит, что Иосиф, Федя и Анна сидят на крыше двухэтажного вагончика паровичка, и паровичок вот-вот тронется. Она бежит, кричит, они ее не слышат, сердце колотится бешено, паровичок тронулся, не догнать, и тут Иосиф кидает ей конец своего длинного клетчатого шарфа, она хватается за него и бежит за вагоном.

- Не забудь и для меня комнату! - кричит ей Иосиф сверху.

- Бегите, бегите быстрее. Надо догнать!

- Не могу.

Она очнулась. Колотилось сердце. Волосы распущены.

Ассистентка протягивает ей мензурку с пахучим лекарством: валериана и что-то еще терпкое.

- А где доктор?

- Он сейчас придет. Вы можете привести себя в порядок за ширмой.

- В порядок! - она испуганно оглядела себя.

- Я имею ввиду - причесаться.

Дрожащими руками она закручивала волосы в пучок.

"Этот сон повторяется часто, и я никогда не могу догнать вагон".

- Этот сон повторяется часто? Вы бежите за поездом? - спросил доктор.

- Да. Но это не совсем сон. Что-то похожее было со мной в юности, такой же поезд, те же люди, но в действительности я не бежала за поездом.

Она оставалась за ширмой. Так было легче разговаривать с ним.

- Вы пережили стресс, очень глубокий, у вас образовался внутренний конфликт и поэтому вы находитесь в психологическом перенапряжении. Но... впрочем об этом потом. Что вы делаете сегодня вечером?

- Ничего.

- Я приглашаю вас в кафе послушать джаз-бенд. Европа помешалась на Америке. Кафе называется "Классик", это близко, напротив почти. Можно слушать внутри, но это громко, можно - на улице, но тогда оденьтесь чуть теплее. Вечера здесь прохладные. Как вы предпочитаете? Я закажу столик.

- Наверное, на улице. Вы хотите сказать мне что-то неприятное?

- Не думаю.

- Вы больше не хотите лечить меня?

- Это зависит от вас.

- От меня? - она, наконец, вышла из-за ширмы.

- Я не претендую на вашу полную откровенность, фрау Айхгольц, но вы оказываете мне очень сильное сопротивление. Попробуем обсудить это вечером в восемь. Хорошо?

Он придвинул к себе бумаги, давая понять. Идеальный пробор, ухоженные руки. Вспомнила как Ферстер и Кемперер ждали в особняке Наркоминдела на Софийской набережной чемодан с лакированными туфлями, чтоб идти консультировать Ленина, а чемодан где-то застрял, и они сменили белые галстуки на синие. И это, когда казалось, что каждая минута имеет значение, когда все вокруг были безумны и безумнее всех она. Но об этом доктор Менцель не узнает - не сможет помочь и значит незачем вечером идти в кафе.

Она шла через парк к коллонаде.

Ферстер был симпатичнее Кемперера. Высокий, худой, застенчивый. Один раз слышала, как Владимир Ильич кричал Лидии Александровне: "Ваш Ферстер шарлатан! Укрывается за уклончивыми фразами. Что он написал? Вы сами это видели?

Лидия Александровна что-то неразборчиво ответила.

- Идите вон!

Дверь открылась, и Лидия Александровна уже на пороге:

- Ферстер не шарлатан, а всемирно известный ученый, - и закрыла за собой дверь.

Накануне вечером Иосиф говорил, что она приходила к нему с просьбой от Ленина дать яд.

Они ужинали, когда вошла Каролина Васильевна и сказала, что пришла Фотиева.

- Что эти старые бляди от меня хотят? - процедил он, и громко отодвинул стул, вставая.

Каролина все никак не могла привыкнуть к его привычке материться, поэтому в шоке пожала плечами и сказала: "Я не знаю".

В коллонаде к ней пришаркал на изогнутых ревматизмом ногах сосед по столу господин Рецлаф и сообщил, что после ужина в отеле танцевальный вечер, и он рассчитывает на нее как на партнершу.

"Слишком много приглашений".

- Я не танцую герр Рецлаф.

- Как жаль, это так полезно танцевать.

Помещение для грязевых ванн напомнило торфоразработки под Богородском. Женщина в синем халате вытаскивала ведерком грязь откуда-то из преисподней и обкладывала ей шею, колени, бедра. Было неловко лежать на кушетке бревном, она пыталась помогать, женщина отшучивалась по-чешски, и потом, после душа отвела в соседнюю комнату, укутала ласково, как ребенка, в простыню, уложила на кушетку и укрыла теплым пушистым одеялом.

19
{"b":"71656","o":1}