ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Когда он пришел в сознание, он только и делал, что плакал. Это был не звериный рык, который я издавал накануне при виде падающей мачты, а такой тоненький вой сквозь стиснутые зубы, как у ребенка, который не хочет показать, что ему больно. Он не прекращался. Часами. Это слабое стенание засело у меня в кишках и навязло на зубах хуже, чем какие-нибудь дикие вопли.

Восход солнца затянул окно медно-красной фольгой, и красная полоска света упала на солому и грязное одеяло, в которое его завернули. Плач теперь сменился удушьем. Он то и дело задыхался, и так громко. Я думал, что он без сознания, но когда наклонился над ним, его глаза были открыты и он смотрел прямо мне в лицо.

— Ты... — произнес он. — Больно... Ты...

— Тише, — сказал я. — Ну, тише!

Мне показалось, что он хотел выговорить слово «вода», но в нашей конуре не было воды. Я догадывался, что корабельные припасы по большей части пошли за борт. Поэтому, когда в семь утра нам наконец-то принесли ломоть хлеба и воду в жестяной кружке и в неловком молчании поставили перед нами, я, голодный и изнывающий от жажды, воспринял это не иначе как шутку.

Тем не менее, я открыл ему рот и попытался влить немного ему в глотку. Говорят, губы и язык чернеют от лихорадки и жажды через некоторое время. Неправда. Они становятся темно-багровыми — цвет гнилого мяса. И каждый вкусовой пупырышек был покрыт таким белым налетом, который появляется на языке после двухдневного запора. Он не мог проглотить воду.

Она вытекала из уголка его губ, покрытых коростой.

Его веки задрожали и он снова выдавил из себя:

— Ты... ты прошу... — И снова заплакал.

— Чего тебе? — спросил я.

Он вдруг заворочался, с трудом засунул руку в нагрудный карман разорванной рубашки и вынул оттуда что-то в кулаке. Он протянул руку мне и сказал:

— Прошу... прошу...

Пальцы разжались, и я увидел три золотых монеты. Истории двух из них всплыли в моей памяти как истории людей.

Я отшатнулся, как ужаленный, затем снова наклонился над ним.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— ...Прошу... — сказал он, пододвигая ко мне руку. — Убей... убей... меня, — и снова заплакал. — Так больно...

Я встал. Отошел к противоположной стене камеры. Вернулся обратно.

Потом я сломал ему шею о колено.

Я взял предложенную мне плату. Через некоторое время я съел хлеб и выпил остатки воды. Затем уснул. Его унесли, ни о чем не расспрашивая. А через два дня, когда снова принесли еду, я отрешенно подумал, что без хлеба и воды я бы умер с голоду. В конце концов меня выпустили, потому что им были нужны рабочие руки. И единственное, о чем я иногда размышляю, единственное, о чем я позволяю себе размышлять — заслужил ли я свою плату.

Думаю, две из них так или иначе предназначались мне. Но иногда я достаю их и смотрю, и гадаю, как ему досталась третья. — Урсон засунул руку в рубашку и достал три золотых монеты. — Так и не смог их истратить, однако. — Он подкинул монеты, поймал их на лету и засмеялся. — Так и не смог их истратить ни на что.

— Извини, — сказал Гео после минутного молчания.

Урсон поднял глаза.

— За что? Будем считать, что это мои драгоценные камни, разве нет? Может быть, у каждого должны быть свои? Но не думаешь ли ты, что этот старый Кот, в то время как я был в арестантской, вырезал язык этому маленькому четырехрукому ублюдку, зарабатывая третью монету? Что-то я сомневаюсь.

— Урсон, я же сказал, «извини».

— Знаю, — сказал Урсон. — Знаю. Я, конечно, встречал черт знает сколько людей за всю свою беспокойную жизнь, но это мог быть кто угодно. Он вздохнул. — Хотел бы я знать, кто. Но где ответ? — Он поднес руку ко рту и начал грызть ноготь на большом пальце. — Надеюсь, этот парнишка будет не таким нервным, как я. — Он засмеялся. — Много же ногтей ему придется погрызть.

И в этот момент внутри их черепов взорвалось.

— Эй, — сказал Гео, — это Змей!

— И к тому же в беде! — Урсон спрыгнул на пол и пустился бегом по коридору.

Гео побежал за ним.

— Пусти меня вперед, — сказал Гео. — Я знаю, где он.

Они добежали до палубы, промчались мимо кают.

— Дорогу, — потребовал Урсон и всей тяжестью своего тела навалился на дверь — она распахнулась.

Арго, стоя за своим столом, резко обернулась. Руку она держала на своем камне.

— Что за...

Но воспользовавшись моментом, когда ее концентрированная воля изменила направление, Змей, прижатый к стене неведомой силой и лишенный возможности двигаться, прыгнул через скамью к Гео. Гео подхватил мальчика, и одна из рук Змея быстро протянулась к груди Гео, где висел камень.

— Глупцы... — прошипела Арго. — Неужели же не понимаете? Он шпион Эптора!

Наступило гробовое молчание.

— Закройте дверь, — сказала Арго.

Урсон закрыл. Змей все еще держался за Гео и камень.

— Но, — сказала она. — Теперь уже поздно.

— Что вы этим хотите сказать? — спросил Гео.

— Что если бы вы не ворвались, еще один шпион Эптора раскрыл бы свои карты и превратился в пепел. — Она тяжело дышала. — Но теперь у него свой камень, а у меня свой. Ну, воришка, ничья. Силы теперь равны. — Она посмотрела на Гео. — Как, по-твоему, он узнал, когда я сойду на берег? О, он действительно хитер, раз весь разум Эптора стоит за ним. Возможно, это он, незаметно для вас, внушил вам намерение помешать нам именно сейчас.

— Нет, он... — начал было Урсон.

— Мы проходили мимо вашей двери, — прервал его Гео, — услышали шум и решили, что здесь, наверное, что-то случилось.

— Ваша забота может стоить всем нам жизни.

— Если он шпион, то он знает, как обращаться с этой штукой, — сказал Гео. — Позвольте нам с Урсоном взять его...

— Забирайте его, куда хотите! — прошипела Арго. — Вон!

Но открылась дверь и вошел Первый Помощник.

— Я слышал шум, Жрица Арго, и подумал, что вы в опасности.

Богиня Воплощенная глубоко вздохнула.

— Опасности нет, — сказала она ровным голосом. — Пожалуйста, оставьте меня все.

— А что здесь делает Змей? — вдруг спросил Джордде, увидев Гео и мальчика.

— Я сказала «оставьте меня»!

Гео отвернулся от Джордде и прошагал мимо него на палубу, Урсон последовал за ним. Пройдя шагов десять, он оглянулся и, когда убедился, что Джордде вышел из каюты и направился в другую сторону, опустил Змея на ноги.

— Ладно, Малыш, вперед!

По пути в кубрик Урсон спросил:

— Слушай, что происходит?

— Так вот, во-первых, наш маленький друг не шпион.

— Откуда ты знаешь? — спросил Урсон.

— Потому что она не знает, что он может читать мысли.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Урсон.

— Я начал догадываться, что происходит что-то неладное, когда вернулся от Жрицы. Ты тоже. И мы рассуждали примерно одинаково. Почему наше задание может обернуться полным провалом, если не будут выполнены какие-то его части? Разве не имеет самостоятельного значения возвращение и восстановление в правах ее дочери, законной властительницы Лептара? А ту информацию, которую ее дочь вполне могла бы собрать, можно было бы использовать против Эптора. Разве этого мало, даже если бы мы не нашли камня? Это как-то не по-матерински — бросать на произвол судьбы юную жрицу, если не будет найден драгоценный камень для матери. И этот ее тон, с каким она называет камень своим. Недаром гласит поговорка, ходившая в народе еще до Великого Огня: «Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно». Мне кажется, у нее немало небожественной жажды власти, и она для нее значит больше, чем достижение мира.

— Но это еще не доказательство того, что Змей не шпион Эптора, — сказал Урсон.

— Минутку. Доберусь и до этого. Видишь ли, я и сам сначала думал, что он шпион. Эта мысль впервые пришла мне в голову, когда я разговаривал со Жрицей и она обмолвилась, что знает о существовании шпиона из Эптора.

Во-первых, его появления в такие моменты, когда он ухитрился стащить камень, а потом представить его ей таким образом, — все это казалось до того странным, что сразу же возникала мысль о шпионе. Она пришла к такому же выводу. Но она не знала, что Змей может читать мысли и передавать их.

9
{"b":"7170","o":1}