ЛитМир - Электронная Библиотека

В наше время стихи и проза находятся в несравнимо большей связи, чем в старину. Они диффузируют, смыкаются, проникают друг в друга сильней и энергичней, чем в тургеневскую пору.

Правда, и до Тургенева русская литература знала лирически окрашенную прозу. Первое имя, приходящее на ум, – Гоголь с его лирическими отступлениями в «Тарасе Бульбе», «Страшной мести», «Мертвых душах». Это проникновенная лирика в прозе, но она вкраплена как нечто вспомогательное в большое повествование. Вспомогательный характер носит такая лирика в прозе Карамзина и Батюшкова.

Тургенев же создал целую книгу стихотворений в прозе, выразительно обозначив их характерные черты.

Каковы эти черты?

Лиризм, воссоздающий душевный строй, настроения автора. В большинстве случаев – прямая автобиографичность, рассказ от первого лица. Повышенная выразительность голоса, передающая то радость, то грусть, то восторг, то смятение. Дневниковость, носящая исповедальный характер.

Философские раздумья над основными вопросами бытия: жизнью и смертью, дружбой и любовью, правдой и ложью. При решении их – глубоко интимный контакт с читателем, чуткость и человечность, какой бы вопрос ни решался: сугубо личный, общественный или планетарный.

Предельная краткость каждого стихотворения в прозе, каждой миниатюры. От двух-трех строк до полутора-двух страниц, не более.

Стихотворение в прозе дает возможность сгустить, сплющить, стиснуть огромные временные и пространственные величины до одной фразы (к примеру, «проходят тысячи лет: одна минута…» – в «Разговоре»).

Острейшая наблюдательность, позволяющая обыкновенную бытовую деталь превращать в символы и эмблемы. Таков, например, закоптелый горшок со щами в руках вдовы («Щи») или камень на морском прибрежье («Камень»).

Ритмический рисунок стихотворений в прозе каждый раз нов, разнообразен, причудлив.

Откровенная мелодичность фразы, строки, абзаца, целой вещи, выдержанной в одном музыкальном ключе. Мелодичность эта подчас доходит у Тургенева до сладкогласия, упоительного бельканто, как называют в Италии красивое, плавное пение.

«О лазурное царство! О царство лазури, света, молодости и счастья! Я видел тебя… во сне.

Нас было несколько человек на красивой, разубранной лодке. Лебединой грудью вздымался белый парус под резвыми вымпелами».

Этот зачин миниатюры «Лазурное царство» звучит как запев песни. Поэтому и повтор, применяемый Тургеневым, усиливает мелодичность произведения: «О лазурное царство! О царство лазури…» Слова здесь расставлены так, что волей-неволей вы произносите их не бегло, не скороговоркой, а как бы нараспев, плавно, под аккомпанемент хора или оркестра, находящихся где-то в отдалении.

Эта музыкальная фразировка возникает не только при описании величественных явлений природы. Тургенев находит для каждой мысли, для каждого образа свое музыкально-речевое звучание. При этом звучание всегда и везде естественно связано со значением.

После описания лазурного царства, царства лазури писатель переносит нас на поле войны, на болгарскую землю: «На грязи, на вонючей сырой соломе, под навесом ветхого сарая, на скорую руку превращенного в походный военный гошпиталь, в разоренной болгарской деревушке – с лишком две недели умирала она от тифа».

Здесь другая тональность, другой словарь, другая ритмика фразы.

Существует мнение, что «Стихотворения в прозе» – произведение поэтическое по содержанию и прозаическое по форме[2]. Это определение по внешним признакам: содержание поэтично, а графическое расположение на листе, как в прозе: ни строф, ни заглавных букв в начале строк, ни рифм. В действительности же и по форме, если ее понимать не внешне, а по существу, «Стихотворения в прозе» вобрали в себя главные, хотя и не показные элементы стиха.

Например, в миниатюре «Как хороши, как свежи были розы…» каждый абзац, заканчивающийся рефреном – строкой из знаменитого мятлевского стихотворения, – может быть рассмотрен как строфа.

Первая строфа: «Где-то, когда-то, давно-давно тому назад, я прочел одно стихотворение». Вторая строфа: «Теперь зима…» Третья строфа: «И вижу я себя перед низким окном загородного русского дома» и т. д. Вся жизнь человека, заключенная в этой лирической миниатюре, проходит перед нами в шести музыкально меняющихся, передающих эмоциональное нарастание строфах. Это далеко не прозаическая форма, она в существе своем глубоко поэтична, хотя и имеет внешне прозаическое начертание.

Ритмико-синтаксическая упорядоченность укрепляется еще и инверсией (от лат. inversio – перестановка), употребляемой и в прозе, но в полном развернутом виде характерной для стихов. Слова, благодаря инверсии, диктуемой ритмом и интонацией, располагаются в предложении в ином строю, нежели это установлено грамматикой.

Как, например, в миниатюре «Голуби»: «… не бегало зыби по этому морю; не струился душный воздух: назревала гроза великая». Или в запеве миниатюры «Лазурное царство»: «О лазурное царство! О царство лазури, света, молодости и счастья!»

Разумеется, в «Стихотворениях в прозе» инверсия несколько ослаблена (по сравнению с каноническим стихом), но не приметить ее нельзя – слишком она важна и существенна в своеобразно упорядоченной поэтике тургеневских миниатюр.

* * *

Самый процесс творчества рождает на разных его этапах потребность в том или ином виде поэтической речи. Пастернак, например, полагал, что Шекспир к стихам «прибегал как к средству наискорейшей записи мыслей. Это доходило до того, что во многих его стихотворных эпизодах мерещатся сделанные в стихах черновые наброски к прозе»[3].

Мы знаем по рукописям Пушкина, что он некоторые стихи свои сперва записывал прозой. В горячий момент работы, дабы не делать остановки в поисках образа, слова, рифмы, дабы не расплескать чувства и воплотить первоначальный замысел на бумаге, Пушкин спешил записать для самого себя, для дальнейшей разработки беглый прозаический текст. Мы демонстрируем этот текст не как прообраз дальнейших стихотворений в прозе или верлибра. Нет, пушкинские заметки показывают, как на полпути от замысла к воплощению стих ищет выхода в сгущенной эмоциональной прозе. Она лапидарна и стремительна.

Вот письмо Татьяны из главы третьей «Евгения Онегина». За строками черновика:

Хоть каплю жалости…
Вы не покинете меня, —

в которых еще нет глагола «храня», читаем:

«Я знаю, что вы презираете (неразб.). Я долго хотела молчать – я думала, что вас увижу. Я ничего не хочу, я хочу вас видеть – у меня нет никого…»

За несколькими строками такой прозы снова следуют стихи, а потом снова запись:

«Зачем я вас увидела, но теперь поздно»[4] и снова стихи… Мысль еще не взята в раму онегинской строфы, она движется от образа к образу, от одного эмоционального узла к другому. И в этом движении есть много общего с интонационно-синтаксическим строем «Стихотворений в прозе».

У Пушкина среди черновиков есть строки, обратившие на себя наше внимание в связи с затронутой здесь проблемой. В вариантах чернового автографа стихотворения «Пора, мой друг, пора!» есть план продолжения этого стихотворения:

«Юность не имеет нужды в at home, зрелый возраст ужасается своего уединения. Блажен, кто находит подругу – тогда удались он домой.

О скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню – поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтические – семья, любовь – религия, смерть»[5].

Только ли здесь уместился рабочий план новых, так и не написанных строф? Нет, здесь, так же как в беглых заметках или в письмах, Пушкин опробовал новые образы, подвергал их предварительному ритмико-синтаксическому испытанию. Ведь и сам Тургенев считал свои миниатюры чем-то вспомогательным, подготовительным, промежуточным. Ведь поначалу и ему приходило в голову эти наброски с натуры, эти этюды, потом использовать для большой картины, употребить в рассказе или повести. Вспомним, что только в конце XIX – начале XX века этюд в живописи был перенесен из мастерской художника в выставочный зал, он перестал быть подготовительной стадией, став окончательной. Эстетика незавершенности стала с годами, с десятилетиями возводиться в правило. Ей даже стали отдавать предпочтение перед эстетикой завершенности и окончательной отделки.

вернуться

2

См., напр.: Квятковский А. Поэтический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1966. С. 287.

вернуться

3

Сб. «Литературная Москва». М.: Гослитиздат, 1956. С. 795.

вернуться

4

Пушкин А. С. Собр. соч. М.: Изд-во АН СССР, 1949. Т. 6. С. 316.

вернуться

5

Пушкин А. С. Указ. соч. Т. 3 (II). С. 941.

2
{"b":"71729","o":1}