ЛитМир - Электронная Библиотека

— Почему на следующий год?.. — начал было предводитель вошедших, но был прерван коронным ревом шефа:

— Так вы не поняли моего предостережения?! Тогда пеняйте на себя! Выдвигайте свою работу на премию. Я посмотрю, как она пройдет. Вы думаете, я допущу, чтобы мой родной племянник Эркин, раз уж я решил его двигать, имел хоть какой-нибудь шанс провала? Нет! Вы не будете допущены даже на рассмотрение вашей работы уже в первом туре. Вы, наверное, забыли кто я? Многие пытались встать на моем пути. Учтите, пока никто не добился успеха в этом деле….

Посетители видели, что шефа уже понесло. Его уже не остановить ничем — ни согласием с ним, ни тем более возражением, поэтому все застыли под шквалом его угроз в разных позах.

— …Вы что, забыли судьбы Караматова, Сурцева? Они ведь были далеко не чета вам. Академики! Эти дураки объединились против меня, чтобы расправиться бесповоротно. Чтобы не допустить меня до этого кресла, где я сижу двадцать лет вопреки их желаниям. Они, видите ли, в академии имели больше авторитета, заслуг. Я их не только полностью нейтрализовал, устроив им интриги друг против друга, но и окончательно потопил их. Потом они получили по очереди по инфарктику и теперь если станут опять мне мешать, то разве что на том свете…

— Почему вы говорите с нами таким образом?.. И себя расстраиваете. Пожалуйста, остановитесь, Алим Акрамович, мы ничего плохого не собираемся вам сделать, — все еще пытался спасти положение предводитель.

— И не сможете сделать ничего! Мои титулы не позволят сделать вам что-нибудь со мной, а то сделали бы. Все ваши уникальные диссертации и статьи — нуль по сравнению с моим званием академика, которое никто не сможет отнять. Я с ним всегда буду прав и находиться над вами.

После этого полностью сбитые с толку посетители замолчали совсем. Они были готовы ко всему: дипломатичному отказу в их просьбе, искусному запудриванию мозгов, после чего они, ничего не поняв, а главное, ничего не добившись, вышли бы из кабинета; резкому отказу со ссылкой на их, впервые услышанные здесь грехи. Но к такому непривычно открытому разговору, где вещи были названы своими именами, они не были готовы и, извините, даже не знали, как себя вести в таких случаях.

Между тем шеф уже окончательно добивал их.

— Попробуйте только написать куда-нибудь об этом разговоре! Ну, приедет комиссия, поработает здесь, А коллектив поддержит меня, скажет, рановато вас выдвигать на Госпремию — уж такое мнение я сколочу вмиг, почва, если вы не окончательные олухи, понимаете, благоприятная для этого. А потом… Потом я на долгие годы подпорчу вам карьеру. Не забывайте — жизнь дается человеку один раз. Помните, это учили еще в школе в виде отрывка из какого-то художественного произведения. Вопрос исчерпан, можете идти.

* * *

— Ну что же, дело сделано. Теперь можно наблюдать, как будет рушиться его, так называемый, авторитет, — не без иронии закончил шайтан свой рассказ о событиях в кабинете шефа.

— Во всяком случае, мы это заслужили. Не может же быть, чтобы эта четверка дружно молчала об удивительных откровениях шефа. Думаю, что завтра же случившееся станет достоянием публики.

Так оно и случилось. Институт опять тихо гудел. Директор на две недели исчез. Говорили, что он болеет. Зная возможности и способности шефа (но не зная, что он, запершись дома, пытается разобраться, какой же шайтан его попутал вслед за «Правой рукой»), несчастные претенденты на Госпремию совсем приуныли. Говорили, они молят бога, чтобы именно в эти дни в вышестоящие организации не поступила очередная анонимка на шефа. Директор непременно приписал бы авторство кому-нибудь из них…

А «авторитет» не спешил рушиться. «Откровения», по-существу, мало кого удивили. «Ну и что, — говорили, — сказал так сказал. А то мы не знали, что не у всех намерения совпадают со словами. Он даже проявил гражданскую честность — все высказал, как думает».

Мне некуда было девать глаза от стыда перед шайтаном.

Выйдя на работу через несколько дней, директор вызвал к себе четверку. Туда же отправился и шайтан — на этот раз в качестве наблюдателя. И вот что я узнал о следующем раунде.

— Я много думал о вас, — начал Алим Акрамович. — В общем, так. Госпремия — вещь серьезная. Мы в первую очередь должны заботиться о ее авторитетности, весомости. Выдвигаемая работа должна быть очень важной, освещающей разработанную проблему со всех сторон. Вот я и подумал — взять бы да объединить вашу работу с работой Эркина. При этом, с одной стороны, будет обеспечен двухсторонний подход к решению проблемы, что покажет полноту исследований, а с другой стороны, Эркин — не из нашего института, следовательно, мы соблюдаем объективность. Это все, что я смогу сделать для вас. («Этого я ни за какие блага на земле не стал бы делать, если бы не опасался, что кто-нибудь из вас, канальи, не выдержит и пожалуется куда-нибудь, где жаждут моего провала», вертелось у него в голове, хохоча рассказывал шайтан). — И добавил многозначительно: — Если у вас есть другое мнение, скажите, обсудим.

Обалдевшая от такого неожиданного поворота четверка растерянно молчала.

— Что молчите?! Вы еще недовольны чем-то? — одолеваемый подозрениями, начал «входить в форму» шеф.

Четверка, потерявшая к этому дню всякую надежду на успех, почувствовала, что может остаться и без этой подачки, и, как по команде, один за другим начала сбивчиво выражать шефу свою благодарность за мудрое решение. Директор внимательно просверлил их взглядом и, убедившись, что на лицах подчиненных нет следов затаенной злобы, перешел на отечески заботливый тон:

— Не надо меня благодарить. Работа ваша, так же, как и Эркина, вполне заслуживает такого поощрения. Она ведь признана и зарубежными школами… В прошлый раз я немного погорячился, В следующий раз так не делайте (четверка много дала бы, чтобы узнать, что именно надо было делать не так)… Забудьте про тог наш разговор…

Как и следовало ожидать, на прощание он кинул им последнюю кислую пилюлю:

— Вот работа Эркина. Внимательно изучите ее, скорректируйте нужным образом вашу часть и присоедините к ней. Потом принесете мне.

Вдогонку прозвучал приговор шефа:

— Ну вот, теперь вопрос можно считать созревшим и подготовленным. Теперь его можно выносить на суд общественных организаций и Ученого совета. Думаю — все пройдет гладко…

— Во как надо работать! Видал? — присвистнув, закончил шайтан. — Нейтрализованы непредвиденные конкуренты. Мало того, их сила, мощь подчинены так называемому общему делу. И тем самым укреплены позиции племянника. А грохота рушащегося авторитета мы вовсе и не услышали, не так ли?

— Подожди, у меня самого от всего этого голова кругом идет… Я думал, хоть эти ребята доставят ему хлопот…

— Зачем?! Зачем это нужно твоим ребятам? Если они хотят дальше заниматься наукой, а они, по всей видимости, хотят, им нужна спокойная жизнь. Чего они добьются, если займутся шефом? Во-первых, при беспринципности, изворотливости и цепкости Алима Акрамовича они мало что докажут. Хоть они вчетвером оказались свидетелями откровений шефа, не забывай, они считаются лицами заинтересованными. Во-вторых, даже в случае победы эта четверка надолго заработает себе прочную славу скандалистов и будет облеплена тем количеством грязи, которого вполне достаточно для полного подрыва их научной карьеры (шеф об этом позаботится). Зачем этой четверке такие приключения? А время, потерянное для науки, и бесповоротно испорченные нервы?..

Ни логика, ни даже «жизненность» доводов в тираде шайтана на этот раз не подействовали на меня. Ну, не может быть так! Весь кошмар, окружающий меня в институте, — скорее какая-то дикая случайность, выходящая из ряда вон на общем фоне. Я это чувствовал интуитивно. Однако нелепая игра, затеянная шайтаном, в которую я втянулся основательно, никак не кончалась. Что-то не позволяло мне выйти из нее. Мои неуклюжие попытки все-таки выйти из нее и вернуться к действительности чаще всего сводились к спорам средневековых схоластов о всякой мистической чуши в рамках современной формальной логики. И сейчас на свою голову я начал с шайтаном очередную из них.

10
{"b":"71732","o":1}