ЛитМир - Электронная Библиотека

— Там, у вас, этот уважаемый аксакал сидел в президиуме до победного конца, хотя внутри у него, как говорится, кошки скребли. Он не был публично разоблачен и унижен, а наоборот, с достоинством принимал поздравления в связи с награждением сына. А самым же страшным для него была публичная огласка.

Вот мы и устроили ее. За те десять-пятнадцать минут, когда публика с жадностью слушала о жульничестве его сына и закулисной деятельности его самого, он испытал такие муки, что пером не описать. Острая форма инфаркта миокарда, только в специально замедленном для этого случая темпе.

Мне было жалко старика и в то же время стыдно за него. Какую внутреннюю чистоту и бескорыстие ему приписывали! Опять люди оказались одураченными… Мы-то считали, что он скончался, не выдержав позора за поступок сына…

— Завтра все здесь начнется сначала, — сказал шайтан, выходя из зала…

* * *

После президиума шайтан потащил меня в другой конец города. Но мы сразу попали в транспортный «пик». Он был так реально воспроизведен, что в течение получаса мы не могли сесть ни в один вид транспорта. Под конец шайтан подмигнул и повел меня за угол.

— Придется идти к «левакам». Они не подведут.

Действительно, в переулок, почему-то недоступный проницательному взору ГАИ, один за другим подъезжали всевозможные автобусы без опознавательных знаков или с многозначительной табличкой «Служебный». Водители, громко объявив выгодное им направление, мигом комплектовали из стоящей здесь толпы пассажиров и уезжали в различные концы города. Люди здесь не задерживались.

— Вот такие лихачи и портят нам жизнь, — не выдержал я.

— Но ты обрати внимание: какой порядок в этом, как говорится, беспорядке — никто не задерживается.

Скоро, удобно устроившись в креслах комфортабельного автобуса явно туристического оформления, мы катили по запруженным улицам города.

— Для чего вы копируете наш транспортный беспорядок?

— Это тоже своего рода казнь, только казнят здесь автобусных водителей. К нам ведь не только ученые попадают. Казнимые — сменные водители; сегодня у них выходной день. У каждого — своя внезапная беда, жизненно важное дело… Сейчас они в бешенстве ждут маршрутные автобусы на различных перекрестках города: у кого-то умирает сын, которого только что увезли в больницу после автомобильной катастрофы, другой должен успеть в аэропорт, где, пересаживаясь с самолета на самолет, пробудет двадцать минут единственный оставшийся в живых брат, живущий на другом конце света. Но автобуса не будет: они в «левых» рейсах…

Я не стал спрашивать о цели нашей поездки. Авторитет моего проводника так вырос в моих глазах, что я уже лишний раз опасался выглядеть перед ним дураком.

Мы вышли из автобуса у современного здания Института хирургии и беспрепятственно пробрались до операционной (обитатели подземного мира нас, по-видимому, не замечали и поэтому не приставали с жалобами, как они делали это с моими знаменитыми предшественниками — Одиссеем, Данте и прочими).

Белый кафель, массивные осветители и изящные приборы с зеркальным никелем не радовали здесь глаз; сверкающая чистота, блеск никеля тут наводят чувство холодного ужаса от предстоящего скоро разрушающего прикосновения холодного металла к самой нежной, отточенной природой в течение тысячелетий ткани высшего организма, лишний раз напоминая о хрупкости и уязвимости нашей плоти.

В операционную плавно вкатили каталку-кровать с больным. Медсестры спешно готовили его к операции.

— Узнаешь его? — спросил шайтан.

— Нет.

— Ничего, сейчас вспомнишь. Его дела напомнят. Вряд ли был другой человек, способный на такое.

— Что за дела такие?

— Потерпи, скоро увидишь.

— Слушай, он же в полном сознании! Неужели его так и будут оперировать? — спросил я.

— Ничего себе! Ты что, хочешь, чтобы у нас работала служба анестезиологии? Забыл где находишься?

В операционную энергичной походкой, на ходу давая четкие и отрывистые распоряжения, вошел могучего сложения профессор в сопровождении ассистентов. Он наклонился над больным.

— Ну, родимый, если не случится ничего непредвиденного, что часто у нас бывает, — при этом профессор странно покосился на светильник, — за какие-нибудь час-два мы наведем необходимый порядок в твоих внутренностях. Не бойся, боли, которые ты почувствуешь, самые незначительные, без них нам просто не обойтись. Но обещаю тебе не делать ни одного лишнего разреза… если все будет в порядке, естественно, — профессор опять почему-то покосился на огромный светильник…

— Скальпель!

Что было потом?!!

Под тяжкие стоны и скрежет стискиваемых зубов больного хирург начал операцию. Я отвернулся, чтобы не видеть крови.

— Это ваша очередная казнь?

— Это пока операция, казнь впереди.

Вдруг в операционной стало темно.

— Ну вот, опять отключили свет, — раздался голос хирурга. — Дорогой, прошу, потерпи немного… Эй вы, кто-нибудь, сбегайте к дежурному электрику. Звонить бесполезно, он уже, наверное, налакался спирта.

В темноте шла какая-то возня на операционном столе. Тихо звенели зажимы, которыми был усеян разрез на животе больного. Он глухо стонал.

— За что его так? — спросил я шайтана.

— А за то, что эта, мягко говоря, подлость изобретена и внедрена в жизнь им. Мы просто воспользовались его патентом.

— Кто же он, в конце концов?

— Бывший директор этого института. Чтобы скомпрометировать и избавиться от своего главного конкурента, работающего здесь же, он не раз во время его самых сложных операций отключал свет, предварительно напоив электрика.

Я вспомнил эту историю. Она случилась много лет назад… Преступника разоблачили и… всего-навсего сняли с работы. Говорили, у него были хорошие связи.

— Оперирует его как раз тот самый конкурент, который вдоволь хлебнул горя из-за директора.

— Уведи меня отсюда скорее. Конечно, в свое время я был наслышан о злодеяниях этого чудовища. Но стоны его тем не менее не доставляют мне удовольствия…

* * *

— Прежде чем пригласить тебя к нам, мне следовало бы проверить состояние твоих нервов, — сказал шайтан, когда мы покинули Институт хирургии со все еще потушенными окнами. — По-моему, ты уже готов бежать к своим.

— Все-таки почему вы создали здесь точную копию нашего мира? — спросил я, когда мы устроились на скамейке в чахлом скверике напротив института.

— Тебя опять разбирает любопытство. Что же, давай поговорим. Ты должен был видеть, что страдания последних двух казнимых более тяжелые, чем у тех, кто у нас из древности, из веков, именуемых вами мусульманским мракобесием. Человеку все-таки легче, когда он точно знает, что его ожидает впереди, пусть даже самая страшная казнь.

— А надежда? Ведь тех, кто точно не знает своей участи, до последней минуты будет поддерживать надежда. Согласись, это сильно облегчает страдания.

— Для нее здесь места совершенно не оставлено. Казнимые знают это. Короче, твои современники переживают здесь страшные душевные страдания помимо обычной физической боли. А те, из древности, кричат и стонут только от физических мук. Думаю, те двое, из твоей эпохи, с удовольствием согласились бы на самую варварскую казнь, чем первому, например, сидеть с внутренней дрожью в президиуме, а потом все-таки испытать страшный для него публичный позор, а второму лежать в страшных мучениях на операционном столе, проклиная себя за придуманный метод.

— Не хочешь ли ты сказать, что мои современники терпят у вас более тяжкие страдания, чем наши предки?

— Считаю, — уверенно заявил шайтан.

— Не хочешь ли сказать, что в наше время грешат…

— Да, да, считаю, что грешат больше, — прервал он меня, — по крайней мере среднестатистическое количество греха на душу населения нисколько не уменьшается за все время моей сознательной жизни.

— Чушь! — не выдержал я. — Человечество все больше и больше совершенствуется. Его разум охватывает новые высоты этики, эстетики…

14
{"b":"71732","o":1}