ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Открывая свой ресторан, Розенфельд говорил, что он преследует сразу три цели: сплочение рядов русских интеллектуалов, возрождение сионистской идеи, сильно уже дискредитированной Галей и Фирой, и, наконец, лично он считает, что открытие русского ресторана должно приблизить приход Мессии. Полных израильтян, индекс двести, Розенфельд пускал не дальше первого зала. А во втором зале у него стояли два главных столика: первый по важности для него самого и его ближайшей свиты, которая его впоследствии и предала, а второй -- для просто хороших знакомых, к которым он подходил в конце дня с гитарой и неизменно исполнял "Перепетую". Интеллектуалы действительно заходили и пили, но преимущественно в долг, приход Мессии затягивался, и "Алые паруса" приказали долго жить.

Как Розенфельд и опасался, большинство русских после этого стали пить по домам. Но существенная часть перекочевала в "щель", и он их тут караулил и некоторых даже поил на свои деньги, чтобы не растерять клиентуру. Это была страшная дыра.

Постоянный состав "Таамона" можно было разделить на три категории: на алкоголиков, на гомосексуалистов и на проституток. Причем проституция была представлена слабее всего. По-настоящему художественных натур тоже было мало. Правда, на стенах висели разные местные шедевры, и Миша Гробман подарил им бесплатно одну из своих довольно страшных рыб.

Пару раз приезжие барды устраивали тут свои концерты, и тогда по пригласительным билетам сюда набегало человек по двадцать университетских дам, они заказывали себе кофе с пирожными, за которыми приходилось посылать в соседнее кафе. Но в целом "Таамон" был демократичным и пристойным местом. Там даже бегал негр-официант, который умел говорить на идиш.

Я затянулся ментоловой сигаретой и совсем не ощутил вкуса ментола.

Я понял, что допился уже до такой степени, что организм перестал воспринимать ментол! И даже вспотел от напряжения. Я поднял голову от коньячной лужи на столе и все вспомнил.

Прямо передо мной за столиком сидел милый норвежец Бьорн со своей конопатой полькой. У него кончался срок визы, и он не хотел брать ее с собой в Норвегию, потому что она была кошатницей, а он не мог заснуть, когда на нем сидят кошки.

Слева зашуршал газетой израильский поэт-коммунист, ужасный дебил. А сзади какие-то люди говорили вполголоса по-русски: "Что это за ресторан такой? девок нельзя склеить... сидят три пришмандовки... начали вывозить вьетнамцев-лодочников... слышали анекдот? Трое евреев встречаются в Монте-Карло... миллионер приехал... русский из Конгресса... фанатик... зовет всех в Россию... сулит золотые горы..."

"Россию", "Россию" -- я не оборачивался. Я снова прикурил ментоловую сигарету и ясно все вспомнил. Я вспомнил, как ночью тебя вдруг подхватывает волна и ты можешь писать историческую прозу, а не только впитывать фольклор про Монте-Карло. Только нужно больше работать, меньше встречаться с русскими и постараться не пить каждый день.

Глава десятая

БОРИС ФЕДОРОВИЧ

Писатель, которому я завидую, прежде всего нормально питался. Он жил на маленьком уютном островке греческого архипелага, спал в теплой постели и жрал шашлык из молодой баранины. Это Плутарх. А тут зябко жить и зябко писать. Бумаги даже нормальной не купить -- пишешь черт знает на чем.

Когда я говорю, что завидую Плутарху, я имею в виду главные принципы, которые он ввел. Во-первых, это принцип парных биографий, связывающий судьбы в каждой паре вечной связью. Но еще существеннее другое: Плутарх был первым, кто начал создавать историографию на сравнении сынов Хама и Иафета.

Идея эта в некотором смысле условна. Сейчас вообще тяжело проследить абсолютно чистые линии, но и во времена Плутарха на многое приходилось закрывать глаза. То есть у меня нет никакого сомнения в том, что исходно Борис Федорович является татарином, сыном Сина, а следовательно, типичным Хамом. И наоборот, Григорий Сильвестрович Барски, который еще не появлялся на страницах моих хроник, является Иафетом, хотя сомнительным. Но парадокс в том, что Борис Федорович Усвяцов -- один из немногих в Израиле людей, кто удостоен звания полного еврея: он -- коэн, левит, исраэль, о чем существует справка, подписанная раввинской "тройкой". И решение это уже при всем желании люди изменить не в праве!

То есть "исраэль" -- это еврейский плебс, ничего диковинного в этом нет. "Левит" -- это племя Левино, право нести службу в скинии откровения и заведовать всеми песнопениями в Храме -- для ковенца это готовая карьера. Но быть "коэном" -- значит иметь права, недоступные простым смертным: это значит иметь доступ к жертвеннику, значит быть в Святая Святых за завесою! Все эти права у Бори есть! И то, что эти права раввинская "тройка" вручила спившемуся алкашу и вору, говорит лишь о том, насколько тщетны наши усилия на Земле. Хоть, несомненно, Борис Федорович Усвяцов сам является жертвой, и в Израиль оба раза попал именно из-за несчастной любви!

Первый раз он приехал с женой Раей, которую он подцепил в Бердичеве, где после очередной отсидки работал в автоколонне. Они познакомились в "пионерском" садике, и хоть, как он рассказывает, "она и не была целкой, но потом заплакала", а Борис Федорович ударил себя в грудь и сказал, что "я не такой, я женюсь". Посему вы сразу можете понять, что Борис Федорович человек благородный и романтик. И так он стал "исраэлем" де факто!

Но уже через несколько лет разъяренные ковенцы посягнули на его звание. За то, что Борис Федорович помог Шнайдеру продать арабам и пропить ешивский холодильник, ковенцы отправили его за казенный счет в город Мюнхен. И там он, опять как честный человек, решил жениться на фрау Маргарите Шкловской, но его удостоверение личности израильтянина на беду оказалось просроченным! А когда он на деньги невесты захотел вернуться в Израиль и все поправить, в аэропорту он был арестован немецкой полицией и отправлен навсегда восвояси. Я не знаю более страшной истории крушения любящих сердец!

Но вообще немецкие тюрьмы Борис Федорович хвалит, говорит, что жрачка там очень хорошая, телевизор цветной, восемь каналов, работать не нужно, и иногда он даже покупал себе яблочное вино. А в Израиле кормили несравненно хуже, и в основном курицей, в камере было невероятное количество людей, а телевизор был только типа в "ленинской комнате". Дольше всего, конечно, Боря Усвяцов сидел в Союзе! В конце сорок третьего года его взял к себе вор в законе, и сорок третий, сорок четвертый и сорок пятый годы он уже гастролировал со своим шефом и разными тоже Райками и Ритками по украинским вокзалам и рынкам. И его взяли с поличным на рынке в Днепропетровске и дали первый трояк. А добавки до двенадцати лет Боря начал получать уже в лагерях. Так что освободился он только в двадцать восемь лет, но зато на воле ему все ужасно нравилось!

В Иерусалиме он тоже по привычке попробовал себя на автобусном вокзале, но его несколько раз очень сильно избили, а потом посадили в Аккскую тюрьму, где он и сошелся с Володькой Шнайдером. А в Беер-Шевской тюрьме они уже сидели за голландские "визы", которые они предъявили в Машбире: там половина кассирш румынки, и у них дурацкая манера: чуть что -- вызывать полицию. Вообще в Израиле жизнь Бориса Федоровича сложилась не очень легко, потому что наличных денег он воровал мало, а ворованные чеки у него принимать отказывались. Промышлял он в основном на улице Агриппы (внука Ирода Великого) -- от "Райского сада" до "Мамочки" -- и поэтому повсюду примелькался. Иерусалим -- небольшой город, здесь трудно воровать на улице, здесь люди знают друг друга в лицо.

Но вот после Мюнхена Борис Федорович жил у кантора Дунаевского, который плевал в мэра, и отсюда начинается цепь его чудесных превращений в еврея.

У Дунаевского был сосед, пытавшийся лишить его звания ответственного квартиросъемщика в довольно задрипанной квартире -полуамериканец-полуиндеец, прошедший "гиюр" (мистическое посвящение в евреи). И когда они чего-то не поделили на кухне, Борис Федорович отбил горлышко от бутылки водки и отчаянно полез драться. А этот цивилизованный индеец никогда раньше не видел таких страшных татарских рож, очень растерялся и всадил ему прямо в брюхо столовый нож. И вы бы растерялись!

10
{"b":"71752","o":1}