ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Скрипи, скрипи, продажное перо!

Глава седьмая

МАМА ШАЙКИНА

Напрасно прождав Арьева у окошечка "информация", Аркадий Ионович и Габриэлов помянули недобрым словом человеческую необязательность и уселись под часами около "Национального банка", чтобы посовещаться. Интеллигентного кота решено было выпустить на волю. Кроме того, Аркадию Ионовичу до смерти хотелось опохмелиться. И он предложил Габриэлову выдать ему из кошачьего залога несколько шекелей на "Таамон", обещая за это навсегда отправить Габриэлова за границу, заручившись для этого поддержкой ковенской ешивы Шалом. На это Габриэлов резонно отвечал, что ковенцы уже один раз, слава Всевышнему, вывозили его в Западный Берлин, откуда его вернули обратно с полицией. Но попытать счастье еще раз было можно, тем более, что религиозный статус Габриэлова на сегодняшний день все еще оставался спорным. По дороге в "Таамон" Аркадий Ионович и шедший в дымчатых очках Габриэлов неожиданно встретили доктора Мостового, недавно принятого в ковенскую ешиву рядовым студентом. Этому московскому доктору нужно было подписать банковскую ссуду на электротовары себе и теще, и он бродил по всему городу с документами и искал двух необходимых гарантов. Мостовой, волнуясь, попросил Аркадия Ионовича подписать ему документы или привести какого-нибудь надежного кадра. Кроме того, он сказал, что деньги за электротовары они с тещей обязательно вернут, и с него, с доктора Мостового, за это причитается. И поклялся в этом своей новенькой серебряной ермолкой. Услышав про "причитается", Аркадий Ионович сказал, что надежный гарант сейчас прибудет. Дело в том, что у самого Аркадия Ионовича существовала только половина паспорта с фотографией, но без адреса, и в гаранты он не годился. А у Габриэлова, наоборот, документов было много, и частью из них в самое ближайшее время он собирался воспользоваться, но все они были не на его имя и для Израиля совершенно не подходили.

-- Как же вы ходите без документов на военные сборы? -- спросил изумленный доктор. Еще в Союзе доктор читал в специальной сохнутовской брошюре, что служба резервиста -- это почетный долг каждого израильтянина. Но Аркадий Ионович спокойно объяснил восторженному доктору, что для ковенца такая позиция является ложной, и, может быть, ему правильнее перебраться в военизированную ешиву маккавеев. Но за "гаранта" все равно причитается десять шекелей.

Они стояли на углу улиц царя Агриппы и короля Георга Пятого, где торгует с тележки курд-кукурузник, с которым у Аркадия Ионовича шла непрерывная война, и он специально водил сюда полупьяные компании, чтобы кукурузника подразнить. И вот, оставив своих спутников между кукурузной тележкой и порнографическим кинотеатром "Райский сад" (доктор Мостовой по-честному на фотографии из фильмов старался не смотреть, хоть практически все органы, относящиеся к райскому саду, на фотографиях были заклеены звездочками), Аркадий Ионович побежал в бухарский скверик за Борей Усвяцовым.

Надо сказать, что предложение Бориса Федоровича в электротоварные гаранты было не просто пьяным хулиганством, но еще и провокацией. В последние месяцы Боря почти не трезвел, голова его была обмотана кухонным полотенцем, и ни в какой банк его было уже не завести. Но в Аркадии Ионовиче сидел какой-то злой дух, которому нравилось всех стравливать, и через минут десять он сдал ослабевшего Бориса Федоровича довольному доктору, получил за него десять серебряных шекелей, а сам, вместе с нищим Габриэловым, отправился в Меа-Шеарим, прямиком в ковенскую ешиву. Как часто я мечтал оказаться на их месте! Что может быть прекрасней, чем сесть после трудового дня за толстую книжку! Знание -- это бездонный океан, и вот ты подсаживаешься к нему с краю, достаешь из-за голенища свою крохотную десертную ложечку и тоже со вкусом начинаешь хлебать. Как часто мечтал я выучить какой-нибудь мертвый язык, который кроме меня не будет знать совершенно никто на свете! Так что приезжает в Иерусалим какая-нибудь делегация писателей изо всех стран мира, и все спрашивают, кто знает такой язык? А я скромно молчу и чуть слышно говорю -- "я". Или возвращаться домой к длинному столу, за которым ждут меня притихшие домочадцы, и рука жены зависла над фарфоровой супницей, и золотистые волосы моей красавицы стыдливо убраны под косынку, и детки счастливо болтают под столом ножками в белоснежных гольфиках! Не отворачивайся от меня, ковенская ешива "Шалом", отопри для меня свои стальные двери! Но -- молчание: ни дыхания, ни звука в ответ! Ковенская ешива не принимает чужих! Она умеет различать коварные и пустые сердца!

В само здание ешивы Аркадий Ионович вошел один, Габриэлов по старой памяти подниматься туда не стал. Он снова напялил на себя темные очки и остался дожидаться своего приятеля в подворотне соседнего дома. И Аркадий Ионович, разумеется, о нем совершенно забыл, а когда к вечеру спохватился и спустился вниз, то в назначенной подворотне грузина Габриэлова не оказалось. Аркадий Ионович почувствовал себя виноватым и немного расстроился, но не сильно. Собственно, он задержался в ешиве не по своей вине и даже не выпил там ни одного глоточка вина, хотя в ешиве был полупраздничный день и все были немного навеселе, потому что исполняющий второй категории Шайкин в этот день выдавал замуж маму. А Аркадий Ионович давно не показывался в ешиве и о замужестве этой мамы просто начисто забыл. Вообще-то у него была феноменальная память. Он до сих пор числился ковенским студентом и Талмуд знал, как "Отче наш", так что вся ешива натурально давалась диву. И когда наведывались проверяющие от главного ковенского гаона, то за Аркадием Ионовичем домой неизменно являлись целые делегации. А все руководство ешивы -- и Шкловец, и Шендерович, и даже сам рав Фишер - считали, что если Аркадия Ионовича вылечить от пьянства (если бы знать как!) и он перестанет якшаться со всякой сволочью, то он имеет шанс вырасти в какого-то невероятного гаона!

И, конечно, в такой день Аркадий Ионович перебросился парой фраз со всеми шаломовцами, поздравил от себя лично маму Шайкина, которая выходила замуж за богатого ковенца с Западной Украины, владельца небольшой фабрики варенья. И пока все это происходило, пока шло веселье с вином, до которого Аркадий Ионович был небольшой охотник, потому что от вина у него сразу сильно начинал болеть желудок, все начальство, перед которым нужно было ходатайствовать за нищего Габриэлова, разбрелось.

Аркадий Ионович отложил свою просьбу на следующий день, а сам, найдя подворотню пустой, с довольной улыбкой, не торопясь вернулся домой.

Дома у Аркадия Ионовича Габриэлова из Баку тоже не оказалось. Вечером того же дня тело Габриэлова было обнаружено на строительной площадке мормонского университета и было отправлено в холодильник морга. Обстоятельства смерти Габриэлова остались невыясненными.

Глава восьмая

КАПЕРСЫ

Город, в котором я живу, -- небольшой. Его можно представить себе как гигантскую букву "А" или громадный циркуль с перекладиной, насаженные на кол. Это пять-шесть улиц, на которых происходит действие. Кол -- это улица царя Агриппы, внука Ирода Великого; перекладиной служит улица английского короля Георга Пятого; и еще две ножки циркуля -- Яффская дорога, ведущая в Яффо, и пешеходная улица Бен-Иегуда, переходящая в улицу Бецальэль ("в тени Бога"). На ней, в этой тени, стоит Национальная Академия художеств, национальный рыбный ресторанчик и трехэтажный Дом Нации, в котором однажды до глубокой ночи пела Людмила Гурченко. Во всех остальных местах люди только спят. Яффская дорога идет от автобусного вокзала, но это приличный вокзал, на котором нет постоянных шлюх, и на ночь его запирают от них на ключ, потом стоит заброшенный англичанами госпиталь с гигантскими платанами, базар, на котором живет автор (на манер "Последнего дня Помпеи", где художник Брюллов тоже изобразил себя в помпейской толпе с ящиком красок, которые он куда-то растерянно прет на голове). Дальше идет Плац-Давидка, там до печальной истории с котом работал чиновником мой друг Женя Арьев, а Миллер содержит свой магазин русской книги национального содержания. Посреди улицы Бен-Иегуда -- того самого типа, который не давал своему парнишке даже раскрыть рта, пока он первым в мире снова не заговорит на иврите, -- теперь посреди улицы этого Бен-Иегуды, благодарно раскрыв рот, сидит за столиком с высоким бокалом национального пива "Маккаби" русско-ивритский поэт Мишка Менделевич, а в ста метрах от него стоит пятиэтажный "Машбир", где Борис Федорович Усвяцов ворует кошерную индюшачью колбасу, которую делают из перьев и ног, и от нее пучит и сильная отрыжка. Еще повыше -- "Городская башня", с которой видно и последний день Помпеи, и Менделевича, и этот рыбный ресторанчик "У Бени", где готовят в основном из рыбы Святого Петра, она же "Амнон Ха-Галиль", невероятно костлявой рыбы, похожей на отощавшего подлещика. Но если вы никогда в жизни не пробовали нормальной рыбы, то вам, может быть, и понравится. Амнон -- это сын царя Давида, который изнасиловал свою сестрицу Тамар, когда она из сострадания принесла ему в постель две лепешки. И почему-то по этому поводу так назвали эту костлявую рыбу. Амнона через пару лет убил другой брат Тамар -- Авессалом, мстительный и малоприятный тип, но царь Давид на свою голову его простил. И тогда Авессалом составил против царя заговор, а его первый советник Ахитофел уговорил его еще переспать с любовницами отца на глазах всего Израиля, чтобы, как говорится, "обратного пути не было". Советник был из города Гило, там же он и удавился. Это довольно склочный город. Там давно уже каждый третий русский.

8
{"b":"71752","o":1}