ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Имя Аллаха наконец чуть было не слетело с ее языка.

- Ты - звезда, даже если сама усомнилась в этом, - старик весь лучился каким-то загадочным торжеством. Я знал о твоем появлении много лет назад, о звезда! Его предсказал пророк, но только я один понял, о чем написано в Коране!

Джейран ушам своим не поверила.

- Ты хочешь сказать, о несчастный, что обо мне было написано в Коране?..

- Да, о звезда! И там сказано ясно: " Клянусь небом и идущим ночью! А что даст тебе знать, что такое идущий ночью? Звезда пронизывающая... " Так вот, ты и есть та звезда! Ты ведь пришла к нам ночью, раз Фалих обнаружил тебя в тростниках ранним утром. И как раз в ту ночь ты раскрыла прищуренное око, и увеличила свое сияние, и тем самым дала нам знак! Я в полночь наблюдал небо и ясно понял это. Верь мне, о звезда, я уже давно предвидел твой приход! Сперва - пророк, потом - я!

В подтверждение Хашим поцеловал себе левую ладонь.

В его словах было некое вполне связное безумие, и Джейран, бессильная разобраться, обернулась, желая призвать на помощь Гураба Ятрибского. Но он и сам уже спешил к ним, и прошел сквозь отряд мальчиков, молча расступившийся перед ним, и, отстранив рукой девушку, коснулся плеча Хашима.

- Мир тебе, о друг, - тихо сказал он. - Я слышал о тебе и хочу помочь тебе. Пойдем, побеседуем, и ты расскажешь мне все, и изольешь горечь, и перечислишь обиды, и если нужен судья в деле между Аллахом и тобой - то вот я, и я на твоей стороне, ибо ты обижен...

- Да, да... - пробормотал Хашим, опустив глаза. - Да, я воистину жестоко и несправедливо обижен, и мне не было после этого места в городах, где собираются люди знания, потому что я... потому что мне... а те несчастные нуждались в вере... и они были рады мне...

- Пойдем, о бедный беглец, пойдем... Ты долго ждал человека, которому мог бы рассказать все это, и я пришел, и я разберусь в твоих бедах, и мы вместе поищем для тебя утешение...

И они ушли, не разбирая дороги, негромко беседуя, и рука Гураба Ятрибского легла на плечо Хашима, и мальчики, притихнув, смотрели им вслед, как бы предчувствуя, что Хашим уходит из их жизни, уступая место другому наставнику и другое вере...

А Джейран, радостная от сознания перемен, устремилась к Маймуну ибн Дамдаму.

- Погоди, о любимая, - удержал он ее. - Я прислушиваюсь...

Джейран ждала довольно долго.

- К чему ты прислушивался? - спросила она. - И долго ли это будет продолжаться?

- Они беседуют о той странной вере, которая была у озерных жителей и которую Хашим облек в красивые слова из-за своей обиды на Аллаха. И еще они беседуют о том, что воспитанники Хашима почему-то умеют лишь сражаться, а вера, не дающая ничего иного, кроме этого умения, неполноценна. И Хашим оправдывается тем, что он не желал брать из ислама решительно ничего, а все сделать наперекор...

Аль-Мунзир собрал свой отряд и с неудовольствием наблюдал и за Гурабом Ятрибским, чей разговор с Хашимом несколько затянулся, и за Маймуном ибн Дамдамом, который что-то шепотом объяснял Джейран, и за Шакунтой с Барзахом и Салах-эд-Дином, которые, похоже, в пылу своих склок даже не заметили появления летящего джинна.

Отойдя довольно далеко, Гураб Ятрибский и Хашим повернули назад. и, когда они вернулись к месту сражения, по их лицам было ясно, что слова сказаны и решение принято.

- О дети арабов! - обратился Гураб Ятрибский к аль-Мунзиру и его людям. - Вы возьмете с собой вот этого человека и привезете его в Хиру. Пусть он поселится там в доме одного из вас и живет, как сам пожелает. Ему сейчас необходимо уединение, чтобы многое обдумать.

- Пусть нам отдадут ребенка - и мы поедем своей дорогой, - сказал аль-Мунзир. - Ты, наверно, заметил, о шейх, что именно из-за ребенка шел спор между нами и ими. Но опасно доверять дитя другим детям, а еще опаснее доверять его той безумной...

Аль=мунзир указал сперва на мальчиков, окружавших Джейран, а потом на Шакунту, которая уже не сидела на груди у Салах-эд-Дина, а пыталась вспороть куттаром грудь Барзаха, Салах-эд-Дин же ее удерживал.

- Ребенка мы отдадим Джейран, и пусть это будет ее приданое, если только она не передумает, - Гураб Ятрибский почему-то вздохнул. - Джинн отнесет ее и ребенка в Хиру этой же ночью.

- Пусть будет так, - вздохнул и аль-Мунзир. - Это лучше, чем испытывать его тяготами пути.

- Нас тут десяток мужчин, но мы все вместе не управимся с ревущим младенцем, - подтвердил, широко улыбаясь, Джеван-курд. - Когда кто-то из моих сыновей поднимает рев, я бегу из своего харима без оглядки!

- Поезжайте, о друзья Аллаха, - не столько попросил, сколько приказал Гураб Ятрибский. - Вы сделали все, что было в ваших силах.

- А как быть с этими тремя? - Хабрур ибн Оман указал на Шакунту, которая отмахивалась от наступающего на нее Салах-эд-Дина, а удерживал его Барзах.

- Аллах милостив - может быть, он сжалится и над ними, - усмехнулся старый фалясиф. - Одно я вижу ясно - они не нуждаются ни в вашем, ни в чьем другом обществе.

Он поклонился аль-Мунзиру и уверенно зашагал к Маймуну ибн Дамдаму, Джейран и мальчикам.

Хашим, горько вздыхая, глядел ему вслед.

Вряд ли Гураб Ятрибский отдавал ему приказания, и вряд ли называл его плохим наставником, чьи воспитанники усвоили одну лишь науку - как нападать и убивать, и вряд ли упрекал его... Но те кроткие слова, что нашел все понявший и многое простивший старый фалясиф, поставили между Хашимом и мальчиками некую преграду. Нарушить ее было невозможно.

- И еще десять человек прибудут к вечеру? - спросил Гураб Ятрибский у девушки. - Ну что же, они - прекрасные мальчики, с умными глазами и чистыми сердцами. Не бойся за них, мне есть чему научить их...

* * *

Они сидели вчетвером у костра, и их трапеза была нищенской. Она состояла из ячменных лепешек и жареного сыра, который пузырился тут же, на горячих углях. В кожаные чашки было разлито белоснежное верблюжье молоко, слегка разбавленное водой, но без меда, как бы приличествовало.

Укутанный в аба ребенок спал ногами к огню. Под головой у него лежал полупустой полосатый хурджин, изделие бедуинов.

Джинн Маймун ибн Дамдам был в своем излюбленном облике четырнадцатилетнего юноши, несколько полноватого, ибо несравненная мягкость боков была в числе достоинств, воспеваемых поэтами, с красивым лицом, обладателя неизменной родинки, которую те же поэты сравнивали с пятнышком мускуса. Свою одежду он, казалось, позаимствовал в богатом купеческом семействе.

134
{"b":"71754","o":1}