ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Когда их ввели в комнату, навстречу поднялся с ковра старец малого роста, и сказать, что он далеко зашел в годах, значило вовсе ничего не сообщить о нем. Старость сделала его тело - хрупким, а лицо бледным, почти прозрачным. Руки старца, видневшиеся из-под коротких и широких рукавов джуббы, утратили плоть и были похожи на птичьи лапы, а нос оказался длинным и острым, подобно клюву. Хозяин хана несколько преувеличил величину его пегих бровей - они не защитили бы от солнца этого носа, хотя были куда гуще усов и жидкой, торчащей вперед, бородки.

- Простор, привет и уют вам! - сказал он, не называя, впрочем, незнакомцев друзьями Аллаха. - Располагайтесь, разделите со мной трапезу, а потом мы поговорим о деле.

- Да хранит тебя Аллах и да приветствует, о благородный айар! отвечал, садясь, Барзах.

Старец как-то загадочно хмыкнул.

- Так вы нуждаетесь в услугах айаров, о почтенные? - осведомился он.

- О слезинка, мы испытываем тебя, лишь будучи в затруднении, сказала, садясь, и Шакунта. - Мы хотим нанять для некого дела отряд молодцов, и мы хорошо платим, а решение принадлежит вам.

- Мы служим лишь тому, кто очень хорошо платит, - сразу заявил старец. За малые деньги наш предводитель не станет даже затягивать на себе пояс.

- Доводилось ли вашему предводителю брать приступом укрепленные башни? видя, что этот человек не нуждается в цветах красноречия, спросила Шакунта.

В этот миг невольник внес столик, уставленный мисками, и там было жаркое на поджаренных лепешках, и горошек с мясом и луком, и посыпанный сахаром рис, и кунафа, и финики, и кувшин с вином, - словом, все, необходимое для достойной мужей сытной трапезы.

Явление этого прекрасно накрытого столика отвлекло Шакунту и Барзаха от лица старца. А если бы они взглянули на него, то увидели бы примерно такое выражение, как у человека, который на пиру слушает смешную историю о простаках, но сдерживает громкий хохот из уважения к сотрапезникам.

- Наш предводитель - воистину лев пустыни, - сообщил старец. - И только о нем сложены прекрасные стихи:

Я тот, кто всем известен в день сраженья, И джинн земной моей боится тени!

Мое копье! Коль на него посмотрят Увидят там зубцы, как полумесяц!

Барзах одобрил стихи, но для Шакунты свидетельства джиннов было недостаточно.

Она пожелала узнать кое-что о подвигах предводителя.

Старец осведомился, относятся ли подвиги айаров, свершенные недавно, к тем, о которых нужно повествовать на городских площадях. И намекнул, что царь некой страны обязан победой над братом-соперником лишь этому отряду айаров.

Шакунте показалось странным, что цари используют для этой надобности не войско, а "босяков", как презрительно называли айаров в городах Ирака и Ирана. Но возражать она не стала, ибо такое невинное хвастовство как бы входило в условия сделки.

Тем более, что и старец ей понравился. Он несомненно был опытен и умен а для дела, которое ей предстояло, ум и опыт значили больше, чем прочные арканы, которые закидывают на зубцы башен.

Она посмотрела на Барзаха, как бы предлагая ему начинать торг, и он для начала предложил по десяти динаров каждому из айаров лишь за то, что они оседлают своих коней и верблюдов, чтобы двинуться в путь.

Старец полюбопытствовал, будет ли доля предводителя равна доле десяти айаров, как это ведется, а его собственная - пяти, или же расчет будут вести на иной лад.

Барзах, который за годы своего правления царством Салах-эд-Дина привык

заниматься расчетами, принялся перечислять дорожные и прочие расходы, одновременно предлагая старцу решить, что для айаров выгоднее: получать немалую поденную плату, но питаться и кормить скот из этих денег, или получать поденную плату вдвое меньше, но без заботы о еде, корме и многом ином.

Старец сражался за каждый динар, всякий раз призывая в свидетели своей правоты отсутствующего предводителя, красу бойцов, хмурого льва, повергающего скалы, который среди арабов идет за пятьсот всадников и в битве неуязвим.

А предводитель айаров лежал за стеной, свернувшись так, что нос уткнулся в колени, кое-как растирая себе рукой живот, тяжко вздыхая и ровно ничего не понимая в этом споре.

То бедствие из бедствий, что постигло предводителя, мешало ему не только предаваться расчетам, но даже и связно мыслить.

Воистину, прав был пророк, объявив во всеуслышание, что подтверждается сурой "Корова": "Они спрашивают тебя о месячных очищениях. Скажи: "Это страдание".

Джейран не раз слышала от банщиц эти слова, удивлялась им, но только теперь доподлинно поняла, что они означают...

И никогда еще ей не было так тяжко!

* * *

Абриза приказала принести с кухни самое дорогое, что только там готовилось, и ей накрыли скатерть, уставив ее блюдами и мисками в таком количестве, что хватило бы на влачащееся войско. Красавица посмотрела на все это великолепие и испытала жгучее желание схватить подставку для курильницы и что есть силы ударить по скатерти.

В курильнице испускало ароматный дымок самое дорогое алоэ, какое только могли найти в Хире, - какуллийское. А возле, на столике, стояла шкатулка с драгоценностями, которые оставил индийский купец, чтобы Абриза могла выбрать для себя самые дорогие...

Аль-Асвад честно выполнял долг гостеприимства по отношению к Абризе.

Но вот уже три... нет, даже четыре дня она не видела молодого царя и не выслушивала посланцев от него.

Разумеется, Абриза могла позвать толстого евнуха Масрура, чья шея пострадала-таки от рук Джейран, и отправить его с письмом к аль-Асваду. Более того - он бы взялся и разведать, по какой причине Ади не навещает Абризу. Но гордость мешала ей дать евнуху такое тонкое поручение.

Ведь Абриза получила в Хире все, чего могла пожелать женщина из благородного семейства, - прекрасные покои, украшения, наряды, лакомства и невольниц в таком количестве, что три дня ушло на запоминание имен.

Она получила все, кроме того, за чем мчалась по пустыне во главе воинов, подстегивая коня и выкрикивая полные страсти стихи.

Аль-Асвад ни словом не обмолвился о том, что желал бы видеть ее своей женой.

Он поселил ее в хариме на манер благородной гостьи - и только.

63
{"b":"71754","o":1}