ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Виктор, Ланс и Эдвин ждали его на берегу. Ланс и Виктор, размахивая руками, бегали вдоль кромки воды и кричали. Эдвин, скрестив руки на груди, стоял чуть поодаль и с презрением молчал. Он был из братьев самым старшим.

— Вытащите меня отсюда! Я хочу домой! — глотая слезы, Лоун все же смог перекричать стихию.

— Бросай нож, Лоун! — кричал в ответ перепуганный Ланс.

Виктор обернулся к Эдвину:

— Эд, ну сделай же что-нибудь. Пожалуйста!

Лицо Виктора стало мокрым от слез.

Эдвин снисходительно улыбнулся и, стараясь держаться прямо, величественно направился к братьям.

— Помогите! Мама! — донеслось со стороны реки.

И тут Лоун потерял равновесие. Его в мгновение ока накрыло с головой. Виктор, закрыв лицо руками, пронзительно закричал. Ланс расширенными от ужаса глазами смотрел на реку, пока его не оттолкнул подбежавший Эдвин. От заносчивости старшего брата не осталось и следа. Он вступил в воду, сделал несколько шагов, но покачнулся и замахал руками. Затем неуклюже выбрался назад на берег.

В этот момент, из воды, рядом с одним из камней, в каскадах брызг показалась голова Лоуна. Он что-то отчаянно кричал, обхватив камень руками.

— Помоги же ему! Помоги!

Ланс заколотил кулаками по спине Эдвина.

Тот обернулся, затравленно посмотрел на него и снова полез в воду. Виктор, не отрывая рук от лица, истошно орал. То и дело оскальзываясь и падая, Эдвин пробирался к младшему брату. Ланс и немного успокоившийся Виктор во все глаза наблюдали за ним.

…Все же он добрался до малыша, и какое-то время обе головы мелькали среди брызг рядом, то исчезая под водой, то выныривая, пока, наконец, не двинулись к берегу.

Эдвин тогда спас Лоуна. Младший брат настолько обессилел, что уже не мог ни плакать, ни кричать, и только широко раскрывал рот, словно выброшенная на берег рыба. Мокрые длинные волосы спутались и торчали в разные стороны, открывая побледневшее лицо, а его губы сделались синими-синими. Широко распахнутые глаза, казалось, навсегда провалились глубоко внутрь, вокруг них образовались черные круги. Говорить он не мог. Идти он тоже не мог, и домой его пришлось нести на руках.

— Ты ведь ничего не скажешь родителям, правда? — всю дорогу испуганно спрашивал Эдвин. — Ты ведь настоящий воин, правда, Лоу?

Лоун не отвечал и только стонал и мотал головой, его била дрожь, а сам он был очень тяжелый и очень горячий.

— Ты ведь не скажешь, Лоу? Не скажешь?.. Не скажешь? — уже откуда-то издалека спрашивал Эдвин. И опять этот навязчивый дробный стук. Отгоняя его, Ланс тряхнул головой, громко застонал… и проснулся. В доме было тихо, за окном темно, и лишь по стеклу негромко барабанил дождь. Ланс лежал на смятой простыне чуть ли не поперек кровати, а одеяло и одна из подушек валялись на полу. Другая приткнулась где-то в ногах.

«Дьявол! — Ланс вытер мокрый лоб. — Приснится же такое».

…Последствия были серьезными. Лоун получил пневмонию, сильный шок, у него долго лечили многочисленные порезы на руках и ногах. Он почти полгода пролежал в кровати. Виктор тоже слег, правда, ненадолго. У него случился нервный срыв, вызванный испугом. Но и Ланс и Виктор отделались относительно легко по сравнению с тем, какое наказание обрушилось на старшего из братьев, Эдвина. Гнев отца был ужасен. Как-то так получилось, что это стало последним воспоминанием, в котором Ланс помнил Эдвина ребенком. И больше ни разу, нигде и ни у кого не встречал он такой силы гнева, какой охватил тогда его отца.

Ланс поежился, втащил на кровать одеяло и укрылся. Дождь усилился, и дробь капель по стеклу сменилась непрерывным потоком воды.

«Когда мы стали такими? — откуда-то пришел неожиданный вопрос. — Мы ведь отлично ладили в детстве. Конечно, были и ссоры и драки, но мы всегда оставались братьями. Тогда откуда эта ненависть?»

Он попытался проанализировать их жизнь, и вскоре с удивлением обнаружил, что после благополучного периода детства у него не осталось никаких систематических воспоминаний, да и те, что были — лишь куски его собственной жизни.

Он вступил в мятежный возраст, появились новые интересы и потребности, не стыкующиеся с растущим, но все еще пока детским естеством. Вероятно, через это прошли и остальные, но это не объясняло причину разлада. Вся его эмоциональность, обильно выплеснувшаяся в то время, не имела никакого отношения к братьям. Они реже вместе проводили время, у каждого появилось свое окружение, но все же ничего такого, что могло бы действительно встать между ними, он вспомнить не мог. Совсем наоборот, те редкие часы, что он проводил с кем-то из братьев, наиболее ясно запомнились ему открытостью и доверием. Он тогда как бы заново обрел свою семью: родителей, переставших быть понятными в своих суждениях и поступках, хотя и не ставших от этого менее близкими; братьев, вроде бы прежних, и одновременно других, новых и слегка загадочных — но все же братьев.

Они взрослели, и менялось к ним отношение отца. Они постепенно вживались во взрослую жизнь Двора, набирались опыта и новых знаний но, опять-таки, никто их не учил ненавидеть друг друга. Они стали видеться реже. Виктор, Фредерик и Филипп вообще надолго пропадали, но он не видел в этом ничего необычного. При встречах они оставались братьями, хоть и повзрослевшими и более сдержанными. Но разве это плохо?

Вспышка молнии на мгновенье осветила комнату, и тут же ударил раскат грома. Стены дома задрожали, где-то тонко звякнуло стекло.

Отец стал активнее втягивать своих сыновей в дела королевства, у принцев вскоре появились новые обязанности. Но и свалившаяся на них ответственность не могла служить причиной их отчуждения, в конце концов, целью их деятельности было благополучие государства, а в этом братья были на редкость едины. К тому же, всегда можно было укрыться за широкой спиной отца, имевшего постоянную и хорошую возможность, как теперь понимал Ланс, присматривать за ними, а в случае надобности и направлять. Сам Ланс никогда серьезно не примеривался к короне, не мог он представить также королем кого-либо из родни. Он вспоминал своих братьев в ту пору, но они почему-то виделись ему совсем мальчиками. Неужели уже тогда они думали о Короне, о возможном соперничестве, а, быть может, и о войне за власть. Нет, это невозможно!

Он так и не сумел понять, когда именно все переменилось. В последние годы жизни отца братья перестали понимать друг друга, прощать, мириться. Они перестали быть семьей. После смерти Дарвина стало совсем плохо.

…И он тоже стал интриговать, врать, спорить. Но самое странное, что при этом он не хотел становиться королем. В этом он ясно отдавал себе отчет, поскольку, волей-неволей, но пришлось задуматься и об этом. Тогда к чему вся эта дикость? А может, и с остальными происходит то же самое? И если это так, то, что делать? Он понимал, что нельзя просто прийти и предложить всем мир — слишком долго они враждовали, его просто не поймут. Или поймут?

Ланс подумал об Эдвине и о том, что случилось накануне вечером.

«Неужели Эдвин думает так же, как и я?»

И тут же в памяти возникло лицо стоящего посередине горного потока плачущего Лоуна. Словно тисками сжало грудь. «Как же, думает!.. Не уберегли малыша, сволочи!»

Ланс, преодолевая спазмы, несколько раз глубоко вздохнул.

«Ну, а ты сам?» — зло подумал он.

— А может нас действительно кто-то стравливает? — он и не заметил, как заговорил вслух.

Почему-то представился старый герцог — рассудительный, холодный — и его последняя речь.

«Черт, ведь он же считает, что в нас не осталось ничего человеческого… А может, не хочет этого замечать?»

Ланс стиснул кулаки, но быстро взял себя в руки.

— Ну вот, Эдвин все-таки зацепил меня, — печально произнес он вслух.

И тут его пронзила очень простая и верная мысль — он обязан помирить братьев любой ценой!

«Прости, малыш, — думал он, — я не должен был допустить твоей смерти. Только теперь я понимаю, как много ты для меня значил, и как много для меня значат остальные. Тебе уже ничего не поможет, но все же, во имя твоей памяти, я клянусь, что прекращу этот кошмар».

8
{"b":"7178","o":1}