ЛитМир - Электронная Библиотека

– Но не писать, – тихо прервал я его. – Не нужно трудиться, надеяться да и бороться, сочиняя книги. Или испытывать чувства, которыми они проникнуты. Это все исчезает, разве не так, Мэнни?

Он пожал плечами.

– Я не буду возражать тебе, Майлз. Думаю, ты хорошо разобрался во всем.

– Никаких эмоций. – Я произнес это громко, но с каким-то удивлением, обращаясь к самому себе. – Мэнни, – сказал я, потому что мне кое-что пришло в голову, – а способны ли вы любить, иметь детей?

Он быстро взглянул на меня:

– Думаю, тебе известно, что не можем, Майлз. Черт побери, – произнес он, и в его голосе послышалось что-то похожее на гнев, – вот тебе вся правда, ты сам этого хотел. Дублирование не является абсолютным. И не может быть. Это как те искусственные соединения, с которыми забавляются физики-ядерщики – нестойкие, неспособные самостоятельно поддерживать свое существование. Мы не способны долго жить, Майлз. Последние из нас умрут, – он отмахнулся, будто это не имело значения, – лет через пять, не больше.

– Да и это еще не все, – жестко добавил я. – Это касается всего живого, не только людей, но и животных, деревьев, травы, всего, что живет. Так, Мэнни?

Он криво и устало усмехнулся, потом встал, подошел к окну и показал рукой вверх. В небе был хорошо виден серп луны, серебристо-белый в дневном свете. Сейчас мимо него проплывала жиденькая тучка.

– Посмотри на Луну, Майлз, – она мертва. Ни одна крохотная частица не изменилась на ней за это время, что люди ее наблюдают. А разве тебе никогда не приходило в голову задуматься, отчего она представляет собой пустыню небытия? Луна, ближайшая к Земле планета, такая похожая на нее, когда-то даже ее составная часть – почему ее покинула жизнь?

Он замолчал, изучая взглядом молчаливую неизменную поверхность Луны.

– Однако не всегда так было, – мягко продолжал он. – Когда-то она не была мертвой. – Мэнни снова сел на кушетку. – Да и другие планеты, которые вращаются вокруг того же несущего жизнь Солнца, Марс, например. – Он слегка пожал плечами. – Там, в пустынях, есть еще следы существ, когда-то живших на планете. А теперь… очередь Земли. Когда и как все эти планеты будут исчерпаны полностью, не имеет значения. Споры двинутся дальше, снова в космическое пространство, снова плыть – неважно куда и сколько времени.

В конце концов они попадут куда-нибудь. Бадлонг правильно назвал их паразитами. Паразиты Вселенной – которые, кстати, переживут в ней все другие формы жизни.

– Пусть это вас не поражает, доктор, – доброжелательно отозвался Бадлонг. – В конце концов, что вы, люди, сделали… с лесами, которые покрывали континент? А плодородные земли, которые вы превратили в пыль? Вы тоже их исчерпали, а потом – пошли дальше. Вам нечего возмущаться.

Я едва способен был говорить.

– Весь мир, – прошептал я. – Вы собираетесь заполонить весь мир?

Он терпеливо улыбнулся:

– А вы как думали? Этот округ, потом соседний, дальше северная Калифорния, Орегон, Вашингтон, наконец, западное побережье – это процесс, который непрерывно ускоряется – все быстрее, все больше нас, все меньше вас. Затем, достаточно быстро, континент. А потом, конечно, весь мир.

Я снова прошептал:

– Но… откуда они берутся, эти коробочки?

– Их выращивают, безусловно. Мы их выращиваем. С каждым разом все больше и больше.

Я уже не мог сдерживаться.

– Весь мир, – тихо произнес я и сразу же выкрикнул в отчаянии: – Но почему? О, господи, почему?

Если бы он был на это способен, он бы разозлился. Но Бадлонг лишь укоризненно покачал головой:

– Доктор, доктор, вы ничего не хотите понимать. Видимо, до вас еще не дошло. О чем я вам все время толкую? Что делаете вы и почему? Почему вы дышите, едите, спите, занимаетесь любовью и рождаете себе подобных? Потому что это ваша функция, смысл вашей жизни. Других причин нет, да и не нужны они, ни одна не нужна. – Он снова покачал головой, удивляясь моей неспособности уразуметь такую простую истину. – Это крайне раздражает вас, даже угнетает; но что еще делал род человеческий, кроме того, что распространился по всей планете, пока его не стало два миллиарда? Что вы сделали с этим самым континентом, кроме того, что расползлись по нему, пока не заполнили до края? И где бизоны, которые населяли эту страну до вас? Исчезли. Где бродячий голубь, который буквально покрывал небо Америки миллиардными стаями? Последний умер в Филадельфийском зоопарке в 1913 году. Доктор, функция жизни – жить, пока возможно, и всем другим причинам нечего путаться в этом ее назначении. Тут нет никакой сознательной зловредности – разве вы ненавидели бизонов? Мы должны продолжать, потому что мы обязаны это делать, разве это вам не понятно? – Он одарил меня приятной улыбкой. – Это присуще любому животному.

Итак, в конце концов я должен был воспринять правду, какой бы горькой она ни была. Я мог сделать лишь одно – чтобы те последние минуты, которые у нас оставались, прошли для Бекки как можно легче, если только нам разрешат провести их вдвоем.

– Мэнни, – взглянул я на Кауфмана, – ты сказал, что мы когда-то были друзьями, и ты это помнишь.

– Безусловно, Майлз.

– Думаю, что на самом деле ты этого уже больше не чувствуешь, но если ты что-нибудь помнишь, оставь нас тут вдвоем. Заприте дверь моего кабинета, тогда вам придется охранять только дверь в коридор. Только оставь нас сейчас вдвоем, подожди в коридоре, где ты нас не увидишь и не услышишь. Сделай для нас хотя бы это, ты же знаешь, что мы не сможем убежать. Да и как нам спать в вашем присутствии? Для нас это последняя возможность ощутить, что это такое – быть по-настоящему живыми, может, ты и сам что-то из этого помнишь.

Мэнни посмотрел на Бадлонга, и тот небрежно кивнул. Потом Мэнни повернулся к Карлу Микеру – тот лишь пожал плечами. Маленького человечка у двери никто не спрашивал.

– Ладно, Майлз, – неторопливо сказал Мэнни. – Почему бы и нет?

Он кивнул человеку у двери, тот поднялся и вышел. Мэнни направился к массивной деревянной двери моего кабинета, повернул ключ в замке, подергал за ручку, потом снова отпер замок и пригласил нас с Бекки в комнату.

51
{"b":"71804","o":1}