ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Дамы сидели сзади, уже вполне живые, но тихие. Бортовой изо всех сил старался выглядеть меньше, чем был на самом деле. Для такой скромности у него были веские причины…

Короткая повесть Коломийца оказалась не менее драматична, чем эпопея Николая Степановича. Вернувшись из Конго, он попал в абсолютный вакуум. Начальник его, Герасимов (надежнейший агент Ивана Леонидовича и ближайший кандидат на посвящение в малые таинники), неожиданно для всех застрелился из табельного оружия, а кроме него, как оказалось, о командировке Коломийца не знал никто. Никому не было ни малейшего дела до какой-то там GJYR. Впрочем, потом, задним числом, чтобы не отвлекать начальство от высоких дум (начинался август), ему придумали и оформили задание, и необходимые документы, и даже поощрили в приказе, но… Карьера его была погублена, и он прекрасно знал, что никогда ему не стать майором. Впрочем, нет: майора ему дали перед самым выходом на пенсию. Но ни разу не пускали дальше Болгарии и не поручали ничего важнее парфюмерно-промышленного шпионажа. Он проковырялся два года на дачке под Климовском, чувствуя, что обрастает шерстью, а потом грянул кооперативный бум.

К восемьдесят девятому у него было маленькое, но очень крутое охранно-сыскное агентство.

И потом, когда охранников и сыскарей стало, как мух, его ребята и он сам прочно держали марку, не размениваясь на мелочи и не служа двум господам одновременно, чем грешили многие другие.

Именно к нему, к Коломийцу, и бросился директор Куделин, когда в дом его ночью пришли «от Сереги-Каина», забрали жену и десятилетнюю дочь и сказали: вернем в обмен на того, кто забрал из банка бумаги…

Почти мертвого от горя директора Коломиец поселил на даче одного старого приятеля, а сам за два дня нашел журналиста, взявшего у Николая Степановича интервью для «Морды»…

Остальное было просто.

Начинался дачный поселок. Машина свернула с шоссе и зашуршала по грейдеру.

– Степаныч, – спросил вдруг Коломиец, – а ты на том месте еще раз бывал?

– Да. Но ничего чудесного там уже не осталось.

– То есть?

– Просто развалины. Письмена. Все заросло. Не видно в двух шагах.

– Выпустили пар?

Николай Степанович посмотрел на Коломийца.

– Именно так, Женя. Кто-то бродит по миру и выпускает из странных мест пар.

– Приехали, – сказал Коломиец после паузы. – Ты действительно хочешь его увидеть?

– Я обещал.

– Ну, пойдемте…

Домик был темен. Коломиец своим ключом отворил дверь. Все вошли. Пахло прелью. В комнате горела слабая настольная лампа.

Директор Куделин сидел в старом кожаном – начала века – кресле. Он медленно поднял голову и тускло посмотрел на входящих. Потом глаза его расширились.

– Николай Степанович? Вы?

– Я, Виктор Игнатьевич. Похоже, не ожидали?

– Не знаю… – Я обещал, что постараюсь вам помочь. Итак?

– Да… мне нужна но получилось так: не ваша помощь, а ваша голова…

– Это я уже понял. Не заботьтесь. Но у меня образовалось к вам несколько вопросов, на которые вы должны как можно скорее ответить. Первое: чем вы расплачивались за катализатор?

– Обедненным ураном. И отработанным топливом.

– Как много они его от вас получили?

– Порядка трехсот тонн.

– Куда он доставлялся?

– В Томск.

– Белая башня… Понятно. Все сходится.

– Что – сходится?..

– Николай!.. – выкрикнула Светлана отчаянно – и будто захлебнулась.

Дверь и окна медленно открывались, и в них входили люди с блеклыми глазами. Они были точь-в-точь такие, как в подвале нехорошего дома на Рождественском: молодые, грязные, с подергиваниями… По двое, по трое они держали Надежду, Светлану и Бортового, и в их руках блестели ножи. А потом образовался как бы коридор, и по коридору прошел издалека высокий тощий человек с пятном на лбу. Он остановился перед Николаем Степановичем и стал смотреть ему в глаза. У самого Каина глаза были страшные, усталые, с красными веками и красными прожилками на белках.

– Заклейте ему рот, – сказал Каин, и Николай Степанович ощутил прикосновение холодных пальцев. Пластина пластыря легла ему на губы. – И без всяких ваших штучек, иначе… – Каин кивнул на женщин. Клинки касались их шей.

Николай Степанович наклонил голову.

– Где мои?.. – директор начал было подниматься, но его толкнули в грудь и усадили обратно.

И в этот миг Коломиец будто взорвался. В один миг вокруг него образовалось пустое пространство: те, кто держал его, рухнули, или сломались, или распластались по стенам… Долгий миг он стоял, пригнувшись, расставив руки, но Надежда издала задушенный стон – и тогда Коломиец пятнистым мячом прыгнул к окну и исчез в ночи. Несколько выстрелов ударило вслед, и тонкий визг возник за окном, взвился и оборвался невнятным бульканьем…

Николай Степанович обернулся. Нет, Надежда жива. Тонкая струйка крови из предупреждающей ранки.

Каин стоял неподвижно. Уголок его тонкогубого рта чуть заметно подергивался.

– В машину! – скомандовал он.

Николая Степановича подтолкнули в спину. Он сделал шаг и почувствовал, что ноги все-таки одеревенели.

В дверях навстречу ему, толкнув, протиснулся кто-то, пахнущий кровью. За спиной возбужденно зашептали.

Чуть в стороне, справа, частично освещенная фарами, лежала странная изломанная фигура. Николай Степанович скользнул по ней взглядом и лишь постепенно, уже сидя в машине, восстановил в памяти увиденное.

Разметав светлые волосы вокруг неестественно вывернутой головы, лежала девушка с удивленным лицом. Темный плащ был распахнут, обнажив бледный, с выступающими ребрами торс. Металлический поясок охватывал его под грудью. Руки в рукавах были закинуты за голову. Кисти и предплечья, очень тонкие, отливали металлом. Вторая пара рук, таких же тонких, будто у пикассовской «девочки на шаре», и тоже отливающих металлическим блеском, бессильно раскинулась поверх плаща…

в упор… пули не берут… – вспомнились услышанные за спиной слова.

Николай Степанович откинул голову и глубоко вздохнул.

До сих пор искупаться в драконьей крови случилось одному Коломийцу – да еще разве что Зигфриду. Но это было давно…

ПО ДЫМНОМУ СЛЕДУ

(Будапешт, 1956, октябрь)

На первый взгляд худшей кандидатуры, чем я, для этой операции найти было невозможно: пятнадцатилетний подросток, длиннорукий и неуклюжий, в прыщах, краснеющий при самых обыденных обстоятельствах и знающий полтора десятка самых расхожих мадьярских слов… Еще хорошо, что меня не заставили ходить в школу – для усиления конспиративного момента. Мне ничего не оставалось, как три года изображать привокзальную безотцовщину и петь песни о пиратах и моряках, заходивших, бывало, на кораблях в нашу гавань. Особенно меня бесило, что моряки пили за здоровье атамана…

Но, как оказалось, никто другой с поставленной задачей справиться не мог. В том жутком месиве, который являл собой Будапешт, взрослому было не пройти.

Я же со своим английским сошел за революционного романтика, маменькиного сынка из сытого города Браунвуд, штат Техас, приехавшего помогать свободолюбивым венграм сбрасывать иго. Коминта сначала не хотели принимать в отряд: во-первых, как русского, пусть и из Харбина, а во-вторых, как слепого, – но он покорил всех своим редким умением без промаха стрелять на звук. Жаль, что с нами не было Фили…

Народ в отряде подобрался всякий, но, будь у меня время и право, я бы месяца за два сделал из них настоящих бойцов. Однако ни времени, ни прав не было; хуже того, мне предписано было использовать этих людей, а потом бросить их на произвол судьбы и победителей.

Как оказалось – по обычаю, неожиданно, – на карту было поставлено слишком много, чтобы думать о судьбе города и даже народа…

Отряд наш держал базу в Политехникуме, а участок ответственности имел в tete-de-pont моста Франца-Иосифа. Дня два нас не тревожили, бои шли больше на юге, в заводском районе. Впрочем, «не тревожили» – это значит, что не штурмовали. Танки выходили на Таможенную площадь, лениво выпускали боекомплект, уходили. Они были вне досягаемости наших ружей…

94
{"b":"71864","o":1}