ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Анна, - строго сказал Наум и решительно встал со скамейки. - Не лезь не в свое дело.

- У меня комсомольское поручение-шефство над тобой. И никто так и не отменил. Приходи ко мне на день рождения. Я дам тебе лекарство от глупости.

- Сама дура, - огрызнулся Наум.

- Проходили уже, - улыбнулась она и, легко слетев со скамейки, исчезла между деревьями...

...Максим беспомощно завертел головой. Машина стояла на обочине. Шеф ушел в прошлое, а если простоять здесь весь день, то Чаплинского могут запросто объявить в розыск. И прощай, славный приют бывших охранников суперматиствов.

- А говорил, знаешь. Не местный, что ли? - спросил Наум не поворачивая головы.

- Так улицы теперь по названиям. Не по линиям, - неуклюже оправдался Максим.

- Направо, метров триста и через балку. Есть такая?

- Нет, застроили. Давно. Я ещё в школу ходил.

- Действительно, давно, - усмехнулся Чаплинский.

Надо слушать женщин. Всегда слушать женщин. Они не воюют, не убивают. Они подстраиваются и принимают любые условия. Мировые проблемы для них служебный фон очередного романа, а жизненные этапы измеряются модой на шпильки, платформу, шиньоны и парики. Евреи молодцы, что ведут род по матери. Они, наверное, просто не знают, на что способны другие гойские женщины...

- Знакомься, Наум, это Таня. Моя сокурсница, - Анна подтолкнула невысокую темнорусую девушку в плечо, и та едва не упала в объятия опешившего подщефного. "Все подстроено" , - сделал вывод проницательный Наум и решительно приложился губами к тонкой, почти прозрачной руке.

- Он - нахал, - спокойно констатировала девушка и аккуратно вытерла ладошку о широкую серую юбку. - Слюнявый причем.

- Нет, я просто голодный. Как волк, - Наум почему-то не обиделся. Ему стало легко и свободно. Маленькая пичужка оказалась Анькиным бойцом, но размером - ГОСТом и стандартом подходила Науму. "Будем брать" , бесшабашно решил он, ещё не понимая, что влюбился окончательно и бесповоротно, как принято делать, если ты хороший мальчик и тебе девятнадцать лет. - Я сейчас поем и, выполняя комсомольское поручение, буду танцевать с вами весь вечер.

- Можно на ты, - разрешила Таня.

- Никогда. Без брудершафта - никогда, - церемонно ответил Нема.

Танечкины губы были узкими, прохладными, неуверенными, но для Наума такими опытными и умелыми, что стало даже обидно. Ведь он-то...

Мелькнула даже шальная мысль: "Может жениться". Мелькнула и пропала борец должен быть одиноким, чтобы не подвергнуть опасности свою семью. Правила этой новой игры были уже изучены досконально. Стало быть, Анин план провалился? Или провалился только наполовину.

- Ты проводишь меня, - спросила Таня, трогая его за руку.

- Если недалеко. И не тремя видами транспорта. А то укачивает.

- Какие мы нежные, - фыркнула она, на всякий случай оставляя добрыми и глаза, и улыбку. - Ань ,ну мы пошли. Все было прекрасно.

Еще раз с днем рождения.

Наум подал Танечке пальто и шаркнул ножкой в адрес хозяйки дома. Уже тогда было что-то нелепое, трагическое в этом их новообразовавшемся треугольнике. То ли фальшивая больная улыбка Ани, то и смутная тревога Наума, то ли слишком доверчивая Танина ладошка, которая трогательно лежала в его тяжелой, разбитой уличными боями, руке.

- Не заблудитесь на лестнице, у нас жильцы занимаются спортом, ядовито напутствовала Анна, почувствовав, что дружеский жест оказался значительно шире, чем могла вместить её обиженная женская душа. - Ничего, прошептала она, закрывая дверь. - Ничего, пусть походит. Лишь бы глупостями не занимался. Ничего...

Наум внимательно посмотрел на Максима. Если бы он спросил: "Зачем едем?", то Наум может быть и рассказал бы, что хотел, всегда хотел вернуться в свой самый счастливый вечер, который никогда в жизни больше не повторился. Всегда было ещё что-то - работа, борьба, дело, ненависть, долги. И память, которая как-то слишком услужливо рисовала эту картинку. И ничего не выдерживало сравнения с этой медленной ходьбой вокруг солидной Танечкиной пятиэтажки, построенной ещё при Сталине для усиления партийного воздействия предметнопространственной среды на одного отдельно взятого гражданина.

У Наума тогда было слишком много времени. Во-первых, целая жизнь впереди. С возможностями исправления и переделывания. Во-вторых, он хорошо и легко учился. Хвостизмом не болел, но прогуливал с пользой - в библиотеке или с "Молодыми голосами", в третьих, неусыпный контроль Анечки, которая в романе была третьим лишним,

добавлял суткам пару-тройку краденных часов - ночами Наум простаивал на лестничной площадке и объяснял Танечке, почему так жить нельзя и что для этого нужно сделать. Она соглашалась, не спорила, занимая паузы в рассуждении обстоятельными неторопливыми поцелуями. Иногда - были только поцелуи. Мещанская рутина затягивала, ещё немного, и непростое украшенье упало бы на палец. Прощай, молодость и её ошибки.

Наум умел вовремя прекратить. Оборвать и начать все сначала. Лекции, библиотека, споры и короткие извинительные речи для любимой девушки. Танечка покорно ждала, будто зная, что он никуда не денется. Родители, напряженно переговариваясь, готовились к худшему - к армии, к войне с Америкой, к выговору по партийной линии и к скоропалительной свадьбе по необходимости. Вести душеспасительные беседы с Наумом стало невозможно. Он стал похожим на ежика. Без головы и без ножек. Оставалось сетовать на всю молодежь целиком и полностью. И если бы не Аня, которая буквально за руку приводила домой юного "негодяя", то он просто бы пулей вылетел из института за неуспеваемость

и подпольные антигосударственные увлечения. Но однажды Анино терпение лопнуло. Она не собиралась положить свою молодую педантично продуманную жизнь на спасение чужого ухажера со скомпрометированной пятой графой.

- Его посадят в тюрьму. Это если по-хорошему. А по - плохому - в психушку. Дети от сумасшедшего. Ты об этом подумала ? - она вычитывала Таню все на той же лестничной площадке, где сладко пахло весенней побелкой и мартовской кошачьей свадьбой. Таня ковыряла пальцем стену и закусывала губы. Ей было обидно и непонятно, чего вообще хочет эта Анька.

- А ты здесь причем? - она нервно пожала плечами и твердо решила немедленно раздружиться.

- Я - не причем. А ты будешь отчитываться на комсомольской собрании о своей аморальной и антиобщественной деятельности. Потому что когда его посадят, то первой показания будешь давать ты.

- А что он такого сделал? Что? Болтает много? А ты сама мне анекдот про Брежнева не рассказывала?

- Замолчи, - Аня хлопнула кулаком по перилам, - замолчи. Ты ничего не понимаешь. Вместо того, чтобы помочь увести его из этой компании, ты... А профессора-то взяли.

Вчера повесткой пригласили. Знаешь? А о родителях ты подумала?

- Это мой выбор, - прошептала Таня испуганно.

- Неправда, - жестко отрезала Аня. - Ты выбираешь для всех. И для них-тоже. Или зять в тюрьме - подходящая семья для директора советской школы? Или ты в Сибирь за ним собралась. Так там удобства для выродков не предусмотрены. Смотри-решай. Я сказала, потому что мне тебя жалко. И его тоже было жалко, но только поздно уже. Вот так. Профессора вызывали сегодня. Значит, не сегодня - завтра. Сама понимаешь.

- Он тебе, кстати, никаких бумаг не оставлял? - Анна смотрела настороженно и требовательно. Танино сердце сжалось. Что скажут люди. Родители уехали, а дома будет обыск. И если что найдут... Что люди-то скажут. И что с Таней теперь вообще будет.

- Не оставлял, - прошептала она.

- Так и гони ты его в три шеи, пока не поздно. Уяснила? Обещаешь? Анна покровительственно улыбнулась и чмокнула Таню в щеку. - Как прогонишь, позвони. Я тебя поддержу. Поплачем вместе, идет?

- Пьяный по дороге, - буркнула Таня и ушла домой думать. Впрочем, думать было не о чем. Предельно прозрачный факт-человек не нашего круга, это если словами родителей, вражеский агент(с ударением на первом слоге),это если по соседским понятиям, сумасшедший, заключенный... в будущем. И кому это надо? А если поверить? И он прав, а рота шагает не в ногу. От такой крамольной мысли захотелось подержаться за комсомольский значок. Еще немного и он сделает Таню перебежчицей. И если захочет в Израиль? Куда они

17
{"b":"71882","o":1}