ЛитМир - Электронная Библиотека

Всем детям – Джимми не был исключением – присуща бесовская тяга к вещам, которые вызывают смятение у взрослых. Они приходят в восторг от землетрясений, ураганов и сбежавших быков.

«Не приведи Господи, – подумал вдруг Бадди, – показаться с такой улыбочкой папаше».

Дело в том, что у Андерсона скрытая тяга к разрушительным стихиям с возрастом переросла в непреклонное, тупое неприятие этих сил, в могучее, примитивное, упрямое противостояние, беспощадное, как вражда. Можно не сомневаться, никакое зрелище не вызвало бы у него ярости большей, чем этот лихорадочный румянец на щеках младшего и (как все полагали) самого любимого из его сыновей.

– Я скажу отцу, – произнес Бадди, – что ты побежал за Стадсом. Где остальные?

– Клей собирает мужчин, кого сможет найти, а Леди и Блоссом с женщинами пошли в поле, чтобы гнать коров, если тем втемяшится лезть в посевы. – Джимми прокричал это через плечо, вприпрыжку устремляясь по широкой тропе, пропаханной промчавшимся стадом.

Он был хороший парнишка, Джимми Ли, опрятный, весь с иголочки. В старое время он бы стал еще одним блудным сыном, Бадди не сомневался в этом. Восстают всегда яркие личности. Теперь-то дай Бог ему выжить. Да и остальным тоже.

Покончив с утренней работой, Андерсон окинул взором свое поле и нашел, что оно в полном порядке. Ко времени жатвы початки, конечно, не будут такими большими и сочными, как в былые времена. Мешки с селекционным зерном они оставили гнить в хранилищах старого Тасселя. С гибридов они снимали самый лучший урожай, но теперь гибриды для посевов не годились, поскольку были стерильны. Теперешнее земледелие не позволяло подобных излишеств. Тот вид, который они высевали нынче, восходил к маису древних индейцев, благородной ацтекской Zea mays. В борьбе с захватчиками Растениями Андерсон основывал свои хитроумные расчеты на выращивании кукурузы. Она стала олицетворением жизни его народа: она была для них и хлебом, и мясом. Летом Стадс и двенадцать его жен пробавлялись нежной зеленью, которую ребятишки обдирали с Растений, или паслись на берегу озера, питаясь молодой порослью, когда же наступала зима, скот, как и люди в поселке, держался на кукурузе.

Себя кукуруза обеспечивала почти так же, как и всех остальных. Пахарю не приходилось ворочать землю, нужны были лишь заостренная палка, чтобы разрыхлить почву, да руки, чтобы бросить четыре зерна да комок навоза для подкормки на первое время. Никакой другой злак не мог сравниться с кукурузой по урожайности, и только унция риса была так же питательна, как унция кукурузы. А это немало, если вспомнить, какой ценностью стала пахотная земля. Растения наступали на кукурузное поле. Каждый день младшим детям полагалось выходить в поле и рыскать меж кукурузных рядов в поисках светло-зеленых побегов, которые грозили в течение недели вырасти в молодое деревце, а за месяц вымахивали размером с порядочный клен.

«Будь они трижды прокляты! – думал Андерсон. – Уж такую-то милость Господь мог бы оказать!» Сила этого проклятья была, однако, подорвана твердой уверенностью, что никто иной, как сам же Господь и наслал их. Пусть другие болтают о Далеком Космосе, что им заблагорассудится, Андерсон же был убежден: разгневанный, ревниво оберегающий свое творение Бог, тот самый, что некогда устроил на растленной, грешной земле потоп, сотворил и Растения, а потом посеял их здесь. Он никогда не сомневался в этом. Если сила Господня была столь убедительна, то как он, Андерсон, мог роптать? Семь лет прошло с той весны, когда появились первые побеги Растений. Их появление в апреле семьдесят второго было внезапным – миллиарды спор, видимых лишь под самыми мощными микроскопами, были рассеяны по всей планете неведомым сеятелем (а где взять тот микроскоп, телескоп или локатор, который показал бы Господа?), и за несколько дней каждая пядь земли, будь то возделанная почва или пустыня, джунгли или тундра, были покрыты богатым зеленым ковром. С тех пор с каждым годом, по мере того, как людей становилось меньше, у Андерсона все прибывало последователей. Он торжествовал как Ной. Но это не мешало ему ненавидеть. Наверное, Ной так же ненавидел дожди и приливы.

Ненависть Андерсона к Растениям вначале была не такой острой, как теперь. В первые годы, когда правительство только-только слетело, а фермерские хозяйства процветали, он выходил по ночам и в лунном свете наблюдал, как они растут. Это было похоже на ускоренную киносъемку, на фильмы о жизни растений, которые он смотрел давным-давно в сельскохозяйственной школе. Он думал тогда, что сумеет справиться с ними, но он ошибался. Проклятые сорняки вырвали у него из рук ферму, а у его народа отняли город.

Но, с Божьей помощью, он отвоюет землю и все вернет назад. Не уступит ни одного квадратного дюйма, даже если ему придется каждое Растение выдирать с корнем голыми руками. Он многозначительно сплюнул.

В такие минуты Андерсон сознавал свою силу, он чувствовал силу своей решимости как юноша – восстание плоти, а женщина – ребенка, которого носит. То была животная сила, и Андерсон знал, что другой такой силы, столь же могучей, действительно способной противостоять Растениям, не было.

Его старший сын с криками выскочил из леса. Глядя на бегущего Бадди, Андерсон понял – что-то стряслось.

– Чегой-то он? – спросил он у Нейла. Слух у старика начал сдавать, хотя он никогда не признался бы в этом.

– Он говорит, Стадс рванул за коровами. Я и то слышу, вроде как копытами молотят.

– Господи пронеси, – произнес Андерсон и бросил на Нейла взгляд, придавивший того, как свинцовая гиря.

Он велел Нейлу возвращаться в поселок и проверить, не забыты ли впопыхах, в азарте погони, веревки и тычки, а сам вместе с Бадди отправился по свежему следу, оставленному стадом. Бадди полагал, что они отстают от беглецов минут на десять.

– Многовато, – сказал Андерсон, и они перешли с быстрой ходьбы на бег.

Бежать между Растениями было легко, они росли далеко друг от друга, а корни их сплетались так густо, что никакой подлесок вырасти между ними не мог. Здесь чахли даже простейшие грибы – им нечем было питаться. Несколько все еще стоявших осинок прогнили до самой сердцевины и только ожидали сильного порыва ветра, который бы их повалил. Пихты и ели совершенно исчезли, погубленные почвой, некогда их вскормившей. В первые годы к Растениям присасывались целые полчища обыкновенных растений-паразитов, и Андерсон от души надеялся на то, что вьюны и плющи задушат чужаков. Растения, однако, сопротивлялись, и в конечном счете, без видимых причин, окончили свой век сами паразиты.

Гигантские стволы Растений, уходя ввысь, скрывались из виду, их вершины терялись в могучей листве, их гладкая, яркая зелень оставалась нетронутой и, как все живое, абсолютно равнодушной к любой иной жизни, кроме собственной.

В этих лесах царило странное, болезненное чувство одиночества, более острое, чем в мучительной бездне юности, более неотвязное, чем в тюрьме. Несмотря на пышное буйство зелени, казалось, что леса мертвы. Может быть, такие чувства рождало отсутствие звуков. Огромные листья над головой были слишком тяжелыми, жесткими и неподвижными; чтобы заставить их шелестеть, нужны штормовые ветры. Почти все птицы давным-давно погибли. Природное равновесие было опрокинуто, и даже те животные, о которых никому не пришло бы в голову беспокоиться, настолько они были приспособлены к жизни, и те пополнили все расширяющийся список гибнущих видов. Растения были в своих лесах одни-одинешеньки, и вас не покидало ощущение их чужеродности, принадлежности иному миропорядку. Оно грызло даже самое сильное мужское сердце.

– Чем это пахнет? – спросил Бадди.

– Я ничего не чую.

– Паленым пахнет. У Андерсона шевельнулась слабая надежда.

– Пожар? Но они не горят в такое время. Не сезон. Они еще слишком зеленые.

– Это не Растения. Это что-то другое.

Пахло жареным мясом, но он не сказал об этом. Было бы чересчур жестоко, чересчур несправедливо, если бы им пришлось уступить одну из своих драгоценных коров банде мародеров.

3
{"b":"7191","o":1}