ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Сын дворянина, одно время бывшего лорд-мэром Лондона. Получил образование в Колледже Троицы в Оксфорде, учился в Линкольнз-Инне. Как и многие другие студенты этой юридической школы, поддался искушению писательства. Автор ряда романов в изящном, «эвфуистическом» стиле, пересыпанных стихами, и поэмы «Метаморфозы Сциллы» (1589), повлиявшей на «Венеру и Адониса» Шекспира. В промежутке между писанием книг успел послужить солдатом и принять участие в экспедиции в Южную Америку. В 1597 году, в возрасте 39 лет, отправился в Авиньон изучать медицину и в дальнейшем занялся врачебной практикой. Издал трактат «История чумы» (1603), ряд религиозных сочинений, стихотворные переводы. В нем сочетались типично ренессансный подвижный ум и подлинный поэтический талант.

Сонет, начерченный алмазом на ее зеркале

Предательница! Вздрогни, вспоминая,
В какие ты меня втравила муки,
Как я вознес тебя, а ты, шальная,
Как низко пала – и в какие руки!
Пойми, распутница, что страсть и похоть
Красы твоей могильщиками станут
И что не вечно же вздыхать и охать
Влюбленный будет, зная, что обманут.
И ты забудешь, от какой причины
Безудержно так, дико хохотала,
Когда твои бессчетные морщины
Отобразит бесстрастное зерцало.
Еще ты вспомнишь о благих советах,
Оставшись на бобах в преклонных летах.

Чидик Тичборн

1558? –1585

Море и жаворонок. Из европейских и американских поэтов XVI–XX вв. - i_016.jpg

Происходил из семьи ревностных католиков. Оказался втянутым в так называемый «заговор Бабингтона» – провокацию, задуманную и мастерски проведенную шефом тайной полиции Елизаветы Фрэнсисом Уолсингамом для получения решающих улик против Марии Стюарт. Семнадцать человек, надеявшихся освободить Марию из плена, были приговорены к повешению и четвертованию.

Моя весна – зима моих забот

Написано в Тауэре накануне казни

Моя весна – зима моих забот;
    Хмельная чаша – кубок ядовитый;
Мой урожай – крапива и осот;
    Мои надежды – бот, волной разбитый.
Сколь горек мне доставшийся удел:
Вот – жизнь моя и вот – ее предел.
Мой плод упал, хоть ветка зелена;
    Рассказ окончен, хоть и нет начала;
Нить срезана, хотя не спрядена;
    Я видел мир, но сам был виден мало.
Сколь быстро день без солнца пролетел:
Вот – жизнь моя и вот – ее предел.
Я и не знал, что смерть в себе носил,
    Что под моей стопой – моя гробница;
Я изнемог, хоть полон юных сил;
    Я умираю, не успев родиться.
О мой Господь! Ты этого хотел? —
Вот – жизнь моя и вот – ее предел.

Уильям Шекспир

1564–1616

Море и жаворонок. Из европейских и американских поэтов XVI–XX вв. - i_017.jpg

Биография Шекспира изучена со всей дотошностью, возможной при скудости сохранившихся документов. Сын уважаемого горожанина Стратфорда-на-Эйвоне, Уильям рано женился на девушке, бывшей существенно его старше, несколько лет спустя оставил родной город, пережил неизвестные нам приключения и в начале 1590-х годов очутился в Лондоне в качестве актера и начинающего драматурга. Опубликовал две поэмы, посвященные графу Саутгемптону, «Венера и Адонис» (1593) и «Обесчещенная Лукреция» (1594). Со временем стал совладельцем театра и приобрел кое-какую недвижимость в Лондоне и Стратфорде. Труппа, для которой он писал, пользовалась успехом при дворе, в особенности после воцарения короля Иакова. В 1613 году Шекспир вернулся в Стратфорд, где и умер, завещав золотые памятные кольца трем своим друзьям-актерам. Именно они собрали и издали собрание шекспировских пьес («Фолио 1623»), которое принесло ему славу.

Из поэмы «Венера и Адонис»

В тот час, когда в последний раз прощался
Рассвет печальный с плачущей землей,
Младой Адонис на охоту мчался:
Любовь презрел охотник удалой.
        Но путь ему Венера преграждает
        И таковою речью убеждает:
«О трижды милый для моих очей,
Прекраснейший из всех цветов долины,
Ты, что атласной розы розовей,
Белей и мягче шейки голубиной!
        Создав тебя, природа превзошла
        Все, что доселе сотворить могла.
Сойди с коня, охотник горделивый,
Доверься мне! – и тысячи услад,
Какие могут лишь в мечте счастливой
Пригрезиться, тебя вознаградят.
        Сойди, присядь на мураву густую:
        Тебя я заласкаю, зацелую.
Знай, пресыщенье не грозит устам
От преизбытка поцелуев жгучих,
Я им разнообразье преподам
Лобзаний – кратких, беглых и тягучих.
Пусть летний день, сияющий для нас,
        В забавах этих пролетит, как час!»
Сказав, за влажную ладонь хватает
Адониса – и юношеский пот,
Дрожа от страсти, с жадностью вдыхает
И сладостной амброзией зовет.
        И вдруг – желанье ей придало силы —
        Рывком с коня предмет свергает милый!
Одной рукой – поводья скакуна,
Другой – держа строптивца молодого,
Как уголь, жаром отдает она;
А он глядит брезгливо и сурово,
        К ее посулам холоднее льда,
        Весь тоже красный – только от стыда.
На сук она проворно намотала
Уздечку – такова любови прыть!
Привязан конь: недурно для начала,
Наездника осталось укротить.
        Верх в этот раз ее; в короткой схватке
        Она его бросает на лопатки.
И, быстро опустившись рядом с ним, Ласкает, млея, волосы и щеки;
Он злится, но лобзанием своим
Она внезапно гасит все упреки
        И шепчет, прилепясь к его устам,
        «Ну нет, браниться я тебе не дам!»
Он пышет гневом, а она слезами
Пожары тушит вспыльчивых ланит
И сушит их своими волосами,
И ветер вздохов на него струит…
        Он ищет отрезвляющее слово —
        Но поцелуй все заглушает снова!
Как алчущий орел, крылом тряся
И вздрагивая зобом плотоядно,
Пока добыча не исчезнет вся,
Ее с костями пожирает жадно,
        Так юношу прекрасного взахлеб
        Она лобзала – в шею, в щеки, в лоб.
От ласк неукротимых задыхаясь,
Он морщится с досады, сам не свой;
Она, его дыханьем упиваясь,
Сей дар зовет небесною росой,
        Мечтая стать навек цветочной грядкой,
        Поимой щедро этой влагой сладкой.
Точь-в-точь как в сеть попавший голубок,
Адонис наш в объятиях Венеры;
Разгорячен борьбой, розовощек,
В ее глазах прекрасен он без меры:
        Так, переполнясь ливнями, река
        Бурлит и затопляет берега.
Но утоленья нет; мольбы и стоны,
Поток признаний страстных и похвал —
Все отвергает пленник раздраженный,
От гнева бледен, от смущенья ал.
        Ах как он мил, по-девичьи краснея!
        Но в гневе он еще, еще милее.
Что делать в этакой беде? И вот
Богиня собственной рукой клянется,
Что слез, катящих градом, не уймет
И от груди его не оторвется,
        Покуда он, в уплату всех обид,
        Один ей поцелуй не возвратит.
Услышав это, он насторожился,
Как боязливый селезень-нырок,
Скосил глаза – и было согласился
Ей заплатить желаемый оброк,
        Но близкий жар у губ своих почуя,
        Вильнул и ускользнул от поцелуя.
В пустыне путник так не ждал глотка,
Как жаждала она сей дани страстной;
Он рядом – но подмога далека,
Кругом вода – но пламя неугасно.
        «О мой желанный, пощади меня!
        Иль вправду ты бесчувственней кремня?
Как я тебя сейчас, меня когда-то
Молил войны неукротимый бог;
Набыча шею грубую солдата,
Рабом склонялся он у этих ног,
        Униженно прося о том, что ныне
        Без просьбы ты получишь у богини.
На мой алтарь он шлем свой воздевал,
Швырял свой шит и пику боевую —
И мне в угоду пел и танцевал,
Шутил, дурачился напропалую,
        Смирив любовью свой свирепый нрав
        И полем брани грудь мою избрав.
Так триумфатор, прежде необорный,
Был красотой надменной покорен;
В цепях из роз, безвольный и покорный,
Побрел за победительницей он.
        Но, милый мой, не стань еще надменней,
        Сразив ту, кем сражен был бог сражений.
Песенка Фесте из «Двенадцатой Ночи»
Друг мой милый, где ты бродишь,
Отчего ко мне не входишь?
    Без тебя – тоска и мрак.
Прекрати свои блужданья,
Все пути ведут к свиданью,
    Это знает и дурак.
Ты прекрасна и желанна,
Но судьба непостоянна,
    Остывает сердца жар.
Нет резона в проволочке:
Коротки в июне ночки,
    Юность – ветреный товар.
12
{"b":"719741","o":1}