ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Льеж, - сказал Люсьен. - Оружейная их фабрика...Les cons.

Старый каменный город затемнился, как в ожидании бомбёжки. В этой полутьме на площади сидели, казалось, все его обитатели, но, к счастью, вскоре одна пара в возрасте поссорилась и освободила столик. Духота стояла, как перед грозой. Перед закрытием они заказали ещё по пиву, после чего Люсьен разменял бумажку и отправился внутрь ресторана - звонить в Париж. Вернулся он, растирая безволосую грудь под расстёгнутой безрукавкой.

- С Феликсом всё в порядке. - Он выпил полфужера и отёр усы. - Тогда как мать его ещё не наеблась. Дай мне покрепче...

Алексей выдал другу "голуаз", которым Люсьен глубоко затянулся... Знаешь, что я думаю?

- Ну?

- Что она больше не вернётся. Или только тряпки свои забрать.

- Никуда не денется. Вернётся...

- Понимаешь, к примитиву пизду влечёт неудержимо. И что тут можно сделать? Когда отец - поляк. Бил смертным боем...

- А я её люблю, - сказал Алексей про чужую жену.

- Не знаешь ты её.

- Очень...

- Я, думаешь, нет?

Пальцы у друга тряслись.

Бутылка виски осталась в машине. Вернувшись к ней бегом, они врезали ещё, после чего Люсьен рванул. В дорожных знаках протестантской логики уже не было, и они колесили наугад по безвоздушным каменным теснинам. Заливая светом автострады, на городах своих королевство это явно пыталось сэкономить. Мимо неслись какие-то чёрные заводы. Темно было, как...

Из-за поворота с грохотом вдруг вылетела огромная кабина - грузовик со снятым кузовом.

Алексей успел схватиться за поручень над головой и упёрся ногами. Люсьен резко вывернул - они проскочили. Почти впритирку к несокрушимой грани каменной стены.

- Реакция, однако...

Люсьен молчал.

- Бля, жизнь нам спас.

- А зачем?

- Септант, нонант... Погибнуть в Бельгии бессмысленно.

- А жить?

- Где, здесь?

- Нет, - вскричал Люсьен... - Вообще?

Автострада шла синусоидой по этим лесистым арденнским холмам - из долины в долину. Высоко выгнутые фонари заливали всё впереди красноватым светом. Люсьен в молчании прибавил скорость. Алексей покосился на спидометр, но это ещё был не предел. Его вдавило в кресло, и он закрутил до конца стекло, чтобы не слышать встречный ветер. Сигарета ровной струйкой исходила в правящей руке его французского друга - надёжного, как этот мотор, как полотно дороги, как сама Европа, и, взлетая на гребень волны, они на пару с ним врезались в звёздное небо, подсвеченное багровым заревом. Он завёл руку за спину, нашарил "Полароид". Вспышка ослепила их обоих, в ладонь Алексею вытолкнуло снимок в профиль. Потом он щёлкнул руку с сигаретой на фоне приборной доски, и, разглядывая сыроватый глянец, обнаружил на фото, что, выжимая газ до предела, другой рукой Люсьен суеверно перекрестил два пальца. Алексей приложился к видоискателю. Вспышка в лобовое стекло. Небо сквозь него вышло, как открытый космос, откуда нет возврата на брошенную землю. "Полароидом" он перекрыл водителю обзор и выстрелил в лицо.

Люсьен вскрикнул.

Ослепше он летел вперёд.

Сбросив скорость, на вершине свернул к обочине.

- Mais t'es fou ou quoi?3

На влажном фото в глазах, однако, был не ужас, а восторг. Не глядя, он отбросил снимок:

- Completement fou. *

Метрах в ста направо поворот на тускло озарённую стоянку для тех, кого среди Европы застигла ночь. Люсьен въехал и припарковался задом к бордюру.

- Il est fou...*

Алексей открыл дверцу, вышел. Позади вдоль линии асфальта одноного стояли урны, на каждую опрятно вывернут пластик мешка. Со стороны водителя дверца хлопнула.

- Зато теперь тебе охота жить.

- Ладно! - ответил Люсьен, - писатель!.. Фёдор Николаич... Что будем делать?

Стоянка уходила в рощу, вдоль аллеи вкопаны столы и скамейки. Все удобства, включая печки для гриля. И никого. Справа проносились тёмные машины - изредка и словно сами по себе. По обе стороны автострады красноватый туман растворялся над полями сахарной свеклы. Было душно. На горизонте полыхала неоном станция обслуживания.

- Сходим. A clean, well-lighted place? *

- Давай.

Слишком светло, не очень чисто. Поставив на пол огромный кассетник, за столом накачивалась пивом молодёжь, бледная и отрешённая. Девушки были в майках без лифчиков. Ярость сортирных рисунков была такова, что соответствующие дыры вожделений местами сквозили, пробитые уж неизвестно чем - отвёртками? - сквозь треснувший пластик. Юный итальянец их обслужил. Они вышли к бензоколонкам. Отхлебнув пива, Люсьен посмотрел на пластмассовый стаканчик у Алексея в пальцах.

- Кофе на ночь?

- Привычка.

- Почему ты, собственно, работаешь ночами?

- Ибу, - ответил он, что по-французски значило "сова".

- Не сова ты, а мизантроп.

- Кто - я?

- Не любишь ближнего, как самого себя.

- Может быть...

- Потому что себя не любишь.

- Тоталитаризм.

- Нет. Эмиграция. Все вы такие, эмигранты, - папаша Мацкевич тоже, а он социализма в Польше не застал. Это ваш комплекс неполноценности.

- Нет у меня никакого комплекса... - Со стаканчиком в руке под звёздным небом этой ночи, которая и посреди бельгийских полей давала иллюзию родного места, Алексею так и казалось. - Там я себя эмигрантом чувствовал больше.

- В России?

Автоматически он поправил западного невежу:

- В Союзе Советских...

- Да, но почему?

- Всё там чужое было, mon ami. И не безразлично чужое, как неон или эта вот ракушка SHELL. Агрессивно враждебное.

- Ничего своего?

- Ничего. Кроме смутной мечты.

- О чём?

- Об ином.

В круг света въезжали неожиданные люди, заправлялись, бросив на них, стоящих, безразличный взгляд, входили расплатиться, убывали. Группа молодёжи вышла, опрокинула урну, погрузилась в открытый американский "кадиллак", выкрашенный в безумный розовый цвет, и уплыла в ночь, предварительно разбив за собой об асфальт бутылку с пивом.

- Тогда, наверное, я тоже эмигрант.

Алексей качнул головой.

- Ты нет...

- Внутренний - я имею.

- Нет. Вы эскаписты.

- Какая разница? Вы бежите, мы бежим...

- Но в разных направлениях.

- То есть?

- Вы - от, мы - к.

- К?

- К.

- К чему же это?

- Предположительно к себе. К России.

Он засмеялся.

- Ладно. Идём chez nous...*

За время отсутствия на стоянке вырос гигантский трейлер, на борту надпись "Лондон - Вена". Водители в роще готовили ужин. Жаровня озаряла их, обнажённых по пояс, мускулистых. На столе светился огонёк транзистора, вместе с запахом мяса доносилась музыка - из фильма "Третий человек".

Они разложили сиденья и легли. В бутылке плеснуло виски.

- Будешь?

- Спасибо, - отказался Алексей, и Люсьен устроился с бутылкой повыше. После каждого глотка он её завинчивал.

- Спишь?

- Нет...

- Ты когда-нибудь занимался любовью с мужчиной?

Люсьен смотрел ему в лицо. В машине вдруг стало тесно. Алексей усмехнулся:

- Стрейт. *

- Streit, - повторил Люсьен... - Звучит самодовольно. Нет? Прямо как credo какое-нибудь.

В джинсах вдоль голеней, где волосы, ноги у Алексея зудели от пота - и в промежности тоже. Было жарко и душно. Сигаретный дым с неохотой вылезал из машины.

- Или, - сказал Люсьен, - ты против принципиально?

- Почему же? Жизнь многообразна.

- А ты в ней сделал выбор. Я, дескать, streit. И всё тут.

В ситуации выбора Алексею пришлось оказаться только раз - в Москве. Когда, оставшись на ночлег, его шокировал сбежавший от жены приятель детства: "Может, поебёмся?". А его тогдашняя любовь была в отъезде. Обычная разлука, первая любовь. Как это было всё давно. Какие же мы старые, всё ещё считаясь молодыми. Какая долгая на самом деле эта жизнь.

Он усмехнулся.

- Ничего смешного, - сказал Люсьен. - Однажды я тоже сделал выбор. Я не рассказывал? Сел в Турции в рефрижератор. В пустыне было дело. Когда я в Катманду бежал. Двое в кабине. Как вон те... Шофёр со сменщиком.

12
{"b":"71980","o":1}