ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

"И пусть будет так! - думала я. - Пусть будет так!"

IX

Опять была масленица. Я сидела вечером в кабинете Миши и читала. Брат, приехавший из Москвы, играл в гостиной на рояли, муж за письменным столом что-то писал. Вдруг крышка рояля хлопнула, и брат Алеша быстро вошел к нам.

- Не могу я больше в этой адской скучище мучиться! - крикнул он. Неужели я за этим приехал в Петербург? Едемте куда-нибудь!

Миша посмотрел на часы.

- Куда теперь ночью ехать? Ты с ума сошел.

- Двенадцати еще нет. Какая же ночь? Ну, двигайтесь!

Он схватил меня за руку и стал тащить.

- Но куда ехать? - слабо протестовала я.

Алеша взял газету.

- Маскарад сегодня в театре Суворина. Прекрасно!

- А костюмы? Или домино?

- Пустяки! Найдем. Только живее!

Он стащил меня с кресла и бегом проводил в опальную.

- Одевайся! и я...

Миша наотрез отказался ехать. /239/

Когда мы одевались в передней, он кричал нам:

- Сумасшедшие! Шлендры!

- Молчи, департаментская крыса! - отвечал Алеша.

Мы взяли извозчика и поехали на Владимирскую. Там был маленький костюмерный магазин, но, увы! Он был уже заперт.

- Ничего не значит, - сказал Алеша и стал стучать в дверь.

- Перестань! - кричала я ему с извозчика. - Что ты делаешь! Ну, скандал: городовой идет.

- И прекрасно! - нисколько не смутился брат.

Когда городовой подошел, Алеша тихо сказал ему что-то и, мне показалось, пожал ему руку, и тогда тот сейчас же постучал сам, и, несмотря на то, что стучал он гораздо тише, дверь немедленно отворилась, и на пороге показалась хозяйка в нижней юбке и ночной кофте. Городовой сказал ей несколько слов, откозырял Алеше и даже помог мне выйти из саней.

Мы выбирали костюмы при свете одной свечи. Но и выбрать было не из чего: все было разобрано. Мне удалось только найти черное домино. По моему росту оно было немного коротко, но пришлось удовольствоваться и этим.

Через несколько минут мы подъезжали к театру.

- Ты не бросай меня одну, - просила я брата, - мне будет жутко.

Зал театра показался мне каким-то кошмаром. Он был битком набит, двигаться можно было только в одном направлении, вместе с толпой. Я нащупала в своей сумке пару орехов (остались после игры в лото с детьми) и сунула их в рот, чтобы не забыться и не заговорить своим голосом, если встречу знакомых.

- Не подавись! - предупредил брат и вдруг чуть не вскрикнул: - Смотри направо...

Направо стоял Чехов и, прищурившись, смотрел куда-то поверх голов вдаль.

- Теперь, конечно, я свободен? - сказал Алеша и сейчас же исчез.

Я подошла к Антону Павловичу{239}.

- Как я рада тебя видеть! - сказала я.

- Ты не знаешь меня, маска, - ответил он и пристально оглядел меня.

От волнения и неожиданности я дрожала, /240/ может быть он заметил это? Ни слова не говоря, он взял мою руку, продел под свою и повел меня по кругу. Он молчал, и я тоже молчала. Мимо нас проскользнул Владимир Иванович Немирович-Данченко.

- Э-ге-ге! - сказал он Чехову. - Уже подцепил!

Чехов нагнулся ко мне и тихо сказал:

- Если тебя окликнут, не оборачивайся, не выдавай себя.

- Меня здесь никто не знает, - пропищала я.

Немирович как-то ухитрялся кружить вокруг нас и все повторял свое: "Э-ге-ге!"

- Неужели он узнал тебя? - беспокоился Чехов. - Не оборачивайся! Хочешь пить? Пойдем в ложу, выпьем по стакану шампанского.

Мы с трудом выбрались из толпы, поднялись по лестнице к ложам и оказались в пустом коридоре.

- Вот, как хорошо! - сказал Чехов. - Я боялся, что Немирович назовет тебя по имени и ты как-нибудь выдашь себя.

- А ты знаешь, кто я? Кто же? Скажи!

Я вырвала у него свою руку и остановилась. Он улыбнулся.

- Знаешь, скоро пойдет моя пьеса, - не отвечая на вопрос, сообщил он.

- Знаю. "Чайка".

- "Чайка". Ты будешь на первом представлении?

- Буду. Непременно.

- Будь очень внимательна. Я тебе отвечу со сцены. Но только будь внимательна. Не забудь.

Он опять взял мою руку и прижал к себе.

- На что ты мне ответишь?

- На многое. Но следи и запомни.

Мы вошли в пустую аванложу. На столе стояли бутылки и бокалы.

- Это ложа Суворина. Сядем. Чокнемся.

Он стал наливать шампанское.

- Не понимаю! - сказала я. - Ты смеешься? Как ты можешь сказать мне что-нибудь со сцены? Как я пойму, что именно эти слова относятся ко мне? Да ведь ты и не знаешь, кто я?

- Ты поймешь... Сядь, пей пожалуйста.

- Жарко!

Я подошла к зеркалу. /241/

- Хочешь попудриться? Я отвернусь: сними маску. - И он сел ко мне спиной. Я следила за ним в зеркало: он не шевельнулся, а я маску не сняла.

Потом мы сидели рядом и пили.

- Тебе нравится название: "Чайка"?

- Очень.

- Чайка... Крик у нее тоскливый. Когда она кричит, хочется думать о печальном.

- А почему ты сегодня печальный? - спросила я. - Все глядишь вверх, будто тебе ни до кого дела нет, даже глядеть на людей скучно. - Он улыбнулся.

- Ты не угадала, маска, - сегодня мне не скучно.

Я опять вернулась к "Чайке".

- Ну, как можно сказать что-нибудь со сцены? Если бы еще ты знал, кто я, то я бы подумала, что ты вывел меня в своей пьесе...

- Нет, нет!

- Ну, не понимаю и не пойму! Тем более что ответишь ты не мне, вероятно, а той, за кого ты меня принимаешь.

- Пойдем вниз, - предложил Антон Павлович. - Неприятно, если сюда придут.

Мы вернулись в зал, сперва ходили, а потом сели в уголке.

- Расскажи мне что-нибудь, - попросил Чехов. - Расскажи про себя. Расскажи свой роман.

- Какой роман? Это ты пишешь романы, а не я.

- Не написанный, а пережитый. Ведь любила ты кого-нибудь?

- Не знаю.

Двигалась мимо нас, шуршала и шумела толпа. Не обычная, нарядная толпа, а какая-то сказочная или кошмарная. Вместо женских лиц - черные или цветные маски с узкими прорезами для глаз. То здесь, то там высовывались звериные морды из-под поднятых капюшонов мужских домино, ярко блестели пластроны фрачных сорочек. И над всем этим гремел непрерывно оркестр пьянящими вальсами, страстными ариями. Голова у меня слегка кружилась, нервы были напряжены, сердце то замирало, то билось усиленно. Вероятно, выпитое шампанское не прошло даром. Я прислонилась плечом к плечу Антона Павловича и близко глядела ему в лицо. /242/

73
{"b":"71986","o":1}