ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Я тебя любила, - сказала я ему. - Тебя, тебя...

- Ты интригуешь, маска, - сказал он. - И ты противоречишь себе: ты только что сказала "не знаю".

- Нет, это не противоречие. Может быть, это была и не любовь, но, кажется, не было ни одного часа, когда я не думала бы о тебе. А когда я видела тебя, я не могла наглядеться. Это было такое счастье, что его трудно было выносить. Ты не веришь мне? Дорогой мой! ненаглядный!

Он откинул прядку волос со лба и поднял глаза к потолку.

- Ты мне не веришь? Ответь мне.

- Я не знаю тебя, маска.

- Если не знаешь, то все-таки принимаешь меня за кого-то. Ты сказал, что ответишь мне со сцены.

- Сказал на всякий случай. Если ты не та, кому я хотел сказать, это значения не имеет. Тогда ты не поймешь.

- А кому ты хотел сказать?

Он улыбнулся:

- Тебе!

- Так что же ты говоришь, что ты меня не знаешь?!

- Знаю, что ты артистка и что ты сейчас очень хорошо играешь.

- И эта артистка должна быть очень, очень внимательна и следить?

- Ты!

Он опять улыбнулся и наклонил голову ко мне.

- Ты будь внимательна и следи. Но ты не кончила рассказывать свой роман. Я слушаю.

- Роман скучный, а конец печальный, Антон.

- Конец печальный?

- Я же тебе сказала, что не знаю, любила ли я действительно. Разве это значит любить, если только борешься, гонишь эту любовь, прислушиваешься к себе с постоянной надеждой: кажется, я уже меньше люблю кажется, я выздоравливаю, кажется, я наконец победила. Разве это любовь?

- Не было бы любви, не было бы и борьбы, - быстро сказал он.

- А! Значит, ты мне веришь!

- Я не знаю тебя, маска.

Он взял меня под руку и встал. /243/

- Тут много любопытных глаз. Ты не хочешь еще вина? Я хочу.

Мы опять поднялись в ложу, после того как Чехов удостоверился, что она пуста.

На столе стояли две почти полные бутылки. Мы опять уселись и теперь стали весело и бессвязно болтать. Он настаивал, что я артистка, что он знает меня в драматических ролях. Я стала дразнить его Яворской.

- Ты еще влюблен в нее, несчастный?

- Неужели ты думаешь, я тебе отвечу?

- А почему нет?

- Да только потому, что ты сама Яворская.

- Ты в этом уверен?

- Убежден.

- Давно бы сказал. Я бы сняла здесь маску.

- Сними.

- Нет, поздно, домой пора.

Мы выглянули в зал. Публика очень заметно поредела. Я увидела Алешу, который щурился во все стороны. Очевидно, искал меня. Мы, смеясь, быстро спустились и около лестницы столкнулись с Сувориным и К°.

- Антон Павлович! - закричал он. - Мы все вас искали, искали...

Я быстро пожала руку Антону Павловичу и бросилась к Алеше.

- Ты довольна? - спросил он.

- Довольна и немножко пьяна. А ты доволен?

- Доволен, но совершенно трезв.

И дорогой, и дома в постели я думала:

"Я - Яворская? Он ответит со сцены Яворской?"

X

Мы с Мишей обыкновенно бывали на всех премьерах драматических представлений, и я думала, что и на этот раз мы пойдем вместе. Но Миша передал мне только один билет{243}.

- Вот тебе, чехистка! С трудом достал, и то не в партере, а в амфитеатре.

- А ты?

- У меня заседание. И, по правде сказать, не велика потеря...

Я отправилась одна и тоже, по правде сказать, была /244/ этому рада. Про то, что я жду ответа со сцены, я, конечно, никому не сказала, даже Алеше, но скрыть своего волнения я не могла. Давно ждала я этого дня и все время думала то одно, то другое. Узнал меня Антон Павлович или не узнал и принял за другую? Он сказал, что "убежден", что я Яворская. Я решила, что этого не может быть. Это он пошутил. Ни в фигуре, ни в манерах у меня с Яворской сходства не было ни малейшего. Но мало ли у него могло быть других знакомых женщин!

Между прочим, я вспомнила: в тот вечер я второй раз в жизни была в маскараде. В первый раз я была с Мишей и с целой компанией знакомых. Я старалась интриговать, но ко мне привязывались незнакомые и приглашали ужинать, кататься на тройке. Я путалась и обращалась в бегство. Было не весело, а противно, и ни за что я не пошла бы с кем-нибудь под руку и не приняла бы предложения выпить вина. С Чеховым я сейчас же согласилась подняться в пустую ложу, и почему-то меня даже не удивило, что он весь вечер вел себя так, как будто мы были не в маскараде, а в гостях у общих знакомых. Почему-то он даже оберегал меня от "любопытных" глаз и боялся, что я себя выдам. А я отнеслась к этому так, будто иначе и быть не могло. Раз я была с Чеховым, то все это было вполне естественным, кто бы я ни была. За это ручалось его уважение к женщине, за это ручалось его личное достоинство, его благородство. Нет, Чехов не был более или менее свинья.

Но кому же хотел он ответить со сцены?

- Тебе! - сказал он.

И когда я его спросила, артистка ли должна следить внимательно, он ответил:

- Ты!

И вот почему-то во мне росла уверенность, что это "ты" - это я. Весь день я была в большом возбуждении.

Театр был переполнен. Очень много знакомых лиц. Мое место было в амфитеатре с правого края, около двери, и на такой высоте, что я могла подавать руку, здороваться со знакомыми и слышать все разговоры проходящих и стоявших у дверей. Мне казалось, что все, как и я, возбуждены, заинтересованы. /245/

Началось первое действие.

Очень трудно описать то чувство, с которым я смотрела и слушала. Пьеса для меня как-то пропадала. Я ловила каждое слово, кто бы из действующих лиц его ни говорил, я была напряженно внимательна, но пьеса для меня пропадала и не оставляла никакого впечатления. Когда Нина Заречная стала говорить свой монолог: "Люди, львы, орлы...", я услышала в партере какой-то странный гул и точно проснулась. Что это происходило? Показалось мне, что это пронесся по рядам сдержанный смех, или это был не смех, а ропот, возмущение? Во всяком случае, это было что-то неприятное, враждебное. Но этого не может быть! Чехов так популярен, так любим!

Занавес опустился, и вдруг в зале поднялось что-то невообразимое: хлопки заглушались свистом, и чем больше хлопали, тем яростнее свистели. И тогда ясно стал слышен и смех. Мало того, что смеялись, - хохотали. Публика стала выходить в коридоры или в фойе, и я слышала, как некоторые возмущались, другие злобно негодовали:

74
{"b":"71986","o":1}