ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Эге! Посмотрите-ка, как они подходят друг к другу. Ну чисто парочка.

Эта шутка приводила Рено в восторг, а я хоть и находила ее несколько вульгарной, однако что-то в ней было мне по душе. Ирма, которая была еще совсем девчушкой, когда Рено исполнилось два года, фактически воспитала его. Она была в курсе всех моих бед, принимала их к сердцу так близко, что следовала за мной во всех моих скитаниях, оставив родную мать на том острове, откуда меня изгнали.

В вечер дискуссии о плюще и вьюнках я при появлении Ирмы с двумя запотевшими стаканами положила на стол очки, поднялась, потянулась и села рядом с Рено.

- Ну, хватит, я кончила.

- А я уже давным-давно. Это Тацит. Знаешь, я очень люблю Тацита. Когда ухватишь главное, то все само дальше пойдет, вроде как ребус. А что это такое?

- Конверт, а в нем деньги для Пейроля. Уже конец месяца. Ты не хочешь передать ему конверт, смущаешься? За твое здоровье!

- Твое здоровье! Нет, почему же. Боюсь, скорее смутится он. Потому что он до смешного хочет дать почувствовать свое превосходство.

- Странно. А мне он вовсе не показался таким тщеславным. Рассказал мне о своих родителях.

- Родители здесь ни при чем.

- Нет уж, дружок. Пейроль не скрыл от меня, что родители его - люди совсем простые. Каменщики. Он тебе об этом не говорил?

- Будто мы об этом разговариваем!

- Братья его уже работают каменщиками, а сестра только окончила начальную школу. А у него, по его собственному выражению, была тяга к учебе, и, по совету учителя, родители послали его учиться дальше. Правда, здорово?

- Оказывается, ты знаешь о нем кучу вещей!

- Твоя вина: не надо было оставлять нас одних.

При этих словах Рено взял конверт. На следующий день он сказал мне:

- Пейроль тебя благодарит.

- У него был сконфуженный вид?

- Еще чего! Засунул конверт в карман, даже не посмотрел, сколько там денег.

Наступило молчание. А потом я вдруг услышала свой голос:

- А почему бы тебе не пригласить его к нам в воскресенье к обеду? К тебе домой. Если, по-твоему, он корчит из себя сноба, после этого визита он, может, и перестанет.

Рено молча взглянул на меня. Он явно не ожидал, что я сделаю такое предложение, и, честно говоря, я и сама не ожидала. Но слово, как говорится, не воробей, а Рено уже спросил:

- В это воскресенье?

- Да нет, только не в это: он не успеет предупредить домашних. Но почему бы не в следующее?

И вот теперь я наблюдала за обоими мальчиками, сидящими один справа, другой слева от меня за садовым столом, куда мы перешли пить кофе. По случайности мы оказались все трое друг напротив друга, как листья трилистника, в полной симметрии, словно готовясь начать какую-то игру. Но игра явно получалась вялая. Во время обеда разговор еще кое-как клеился, и впервые в жизни я поощряла вмешательство Ирмы, подававшей на стол, в наши разговоры. А теперь, когда мы перестали жевать, надо было чем-то заполнить неприятные паузы. Сидя напротив этих двух юнцов, я не без удивления почувствовала, что снова нахожусь в том же двусмысленном положении, как тогда во дворе лицея. Я смущалась. Как бы со стороны я видела нас троих, пленников нашего Фон-Верта, под густым шатром шелковицы.

Кофе был выпит, а время тянулось все так же, нудно. Я поняла, что остался классический выход, пригодный в любом обществе и при любых обстоятельствах:

- А что, если мы послушаем пластинки? Какую музыку вы любите, Пейроль?

- Бельканто.

Ответ вырвался сам собой, и так же неожиданно за ним последовала улыбка в двойном озарении зубов и глаз. За столом Пейроль сидел напротив меня и был у меня перед глазами. Месяц назад в лицейском дворе лицо его как-то не удержалось в моей памяти: только сейчас я по-настоящему увидела Пейроля. Типичнейший из типичных провансальцев, круглоголовый, но с четкими и в то же время мягкими чертами. С первого взгляда чувствовалось, что по натуре он человек скорее серьезный, но улыбался он легко, и, когда на какой-то миг улыбка трогала его губы, все лицо, чисто провансальского типа, хотя и довольно обычное, приобретало определенность, почти резкость. Именно в улыбке выражался его характер, как характер иных лиц выражает себя в момент плача. Я сидела в недоумении. Для меня его лицо перестало быть заурядным лицом юноши. Рено улыбался редко. Особенно в тот день.

Теперь оба мальчика стояли у стола и выбирали пластинки, так как уже успели притащить из дома проигрыватель и стопку долгоиграющих пластинок. Пейроль был ниже моего сына на полголовы, но, на мой взгляд, сложен лучше. Мой Рено чуточку тонковат ("вовсе я не тонковат,- всякий раз протестовал он,- просто я длинноват"), и поэтому требовалось еще время, когда его быстрый рост дополнится возмужанием. Этот этап у Пейроля был уже позади.

Наконец пластинки были выбраны, мы слушали и даже разговаривали, сравнивали. Рено тоже постепенно увлекся. Мальчики заспорили. Рено, с детства приученный к музыке, и Пейроль, главным образом руководствовавшийся своей южной интуицией, спорили совсем в стиле дискуссий на страницах "Женес мюзикаль" и, в сущности, были согласны друг с другом. Но я заметила, что порой Рено, сам того не замечая, отстаивает свои мнения с чересчур многозначительным видом, изрекает довольно-таки избитые истины; и тогда в карих глазах Пейроля зажигается веселый огонек, что вполне позволяло мне оценить его чувство юмора, но в то же время уязвляло мою материнскую гордость.

Я опасалась насмешек. Уже не помню, в ответ на какое именно замечание моего сына, ломившегося, как говорится, в открытую дверь, на лице Пейроля промелькнула полуулыбка, он открыл было рот, собираясь возразить, но тут наши глаза встретились, и он заметил в них страх. Подняв брови, он пристально посмотрел на меня, потом улыбнулся, но уже во весь рот и опустил веки, как бы говоря: "Ладно, все понятно, не беспокойтесь". Никто так и не остановил моего краснобая, и он продолжал краснобайствовать. Но это столь быстро установившееся между нами понимание за спиной Рено изумило меня, теперь я была спокойна, но чувствовала себя чуточку виноватой.

И однако я поняла, что в конце концов посещение Пейроля, наш обед, болтовня втроем в чем-то благодетельны для моего сына. Он выходил из своего одиночества. Ни на нашем острове, что и понятно, ни в том лицее, где он раньше учился, ни в этом, ни во время каникул, где бы мы их ни проводили,словом, нигде Рено не заводил себе друзей. А мне очень этого хотелось; и стоило мне заметить первые признаки товарищеской близости, как я всячески старалась способствовать укреплению этих отношений; но что бы я ни делала, как бы ни надеялась, ни разу приятель не превратился в друга.

7
{"b":"72015","o":1}