ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Она попыталась использовать для забвения тяжелый физический труд, но после трех дней уборки своей старомодной викторианской квартиры, возни с абразивной бумагой и краской поняла, что терпеть раздражение ей не под силу. В 9.30 утра понедельника она плотно уселась в кожаное кресло перед столом редактора, исполненная решимости не двинуться с места, пока не переговорит с Престоном. На этот раз ему не удастся бросить трубку, не закончив разговора.

Она пробыла там почти час, когда его секретарша сконфуженно заглянула в дверь кабинета.

— Извините, Матти! Он только что позвонил, чтобы сообщить: он будет в офисе только после обеда, где-то в городе у него деловая встреча.

Матти почувствовала, что против нее ополчился весь мир. Хотелось кричать, или что-нибудь разбить, или пристроить прожеванную жвачку к его расческе — словом, как-то разрядиться. Джон Краевский выбрал не самое удачное время, ногда в этот момент заглянул в набинет, чтобы узнать,, не пришел ли редактор. Вместо него он обнаружил там Матти, разозленную так, что, казалось, от нее, как от раскаленной стальной болванни, вот-вот по-сыпятся искры.

— Я не знал, что ты здесь!

— А меня здесь и нет, — сказала она сквозь стиснутые зубы. — По крайней мере, я здесь не задержусь. — Матти встала, собираясь уйти.

Нраевский чувствовал себя неудобно и стоял, переминаясь с ноги на ногу. Оглядевшись, чтобы убедиться, что в комнате они одни, он смущенно признался:

— На прошлой неделе я раз двадцать хватался за телефон, чтобы позвонить тебе…

— Ну и что? — сердито буркнула она.

— Я боялся, что не найду нужных слов и не смогу уговорить тебя не отрывать мне голову.

— Правильно делал, что боялся! — огрызнулась Матти, но уже не таким злым голосом. Она поняла, что совершенно лишилась чувства юмора. Виноват в этом был Джонни, так зачем же вымещать свою обиду на

первом подвернувшемся? Он этого, во всяком случае, не заслуживал.

С тех пор как два года назад у него умерла жена, Краевский потерял уверенность в себе, и не только по отношению к женщинам, но и к своим профессиональным качествам. Он держался на работе за счет неоспоримого журналистского таланта, что же касается его отношений с женщинами, то здесь уверенность только начала к нему возвращаться, понемногу проникая сквозь скорлупу, в которую загнала его боль утраты, и постепенно разрушая ее. Многие женщины безуспешно пытались добиться его расположения, привлеченные высокой, статной фигурой, красивым лицом с глубокими печальными глазами. Не сразу он понял, что ему нужна была Матти. Вначале он сдерживался и не проявлял по отношению к ней никакого особого интереса, кроме профессионального. Это чувство, однако, понемногу перерастало во что-то иное, ногда им случалось оставаться в офисе вдвоем или когда они просто распивали на работе бесчисленные порции крепкого кофе. Начинавший снова заполнять его трепет жизни помогал ему переносить острый язычок Матти. Вот и сейчас он сразу заметил благоприятную перемену в ее расположении духа.

— Матти, давай поговорим об этом, но не здесь, не в офисе. Лучше за ужином, ногда мы сможем абстрагироваться от всего этого. — И он с раздражением махнул руной по направлению редакторского стола.

— Это что, предлог для приглашения в ресторан? — В уголках ее губ появился какой-то слабый намек на улыбку.

— А разве мне нужен для этого предлог?

Она схватила сумку и повесила ее на плечо.

— В восемь часов, — коротко бросила она, тщетно пытаясь сохранить суровость, когда проходила мимо него к выходу.

— Буду там в восемь! — крикнул он ей вдогонку. — Надо быть мазохистом, чтобы прийти, но я приду!

В восемь он действительно был там. Им не надо было далеко идти. Буквально за углом дома в Ноттинг Хилле, где проживала Матти, работал бангладешский ресторанчик «Ганг» с большой глиняной печью, с помощью которой владелец заведения творил чудеса кулинарного искусства в те часы, когда он отвлекался от занятия, которому страстно отдавал свободное от печи время, пытаясь свергнуть правительство на своей родине.

В ожидании заказанного цыпленка тика Матти сказала ему:

— Джонни, я весь день кипела от возмущения. Мне кажется, я сделала ужасную ошибку. Всем сердцем я хочу быть журналисткой, хорошей журналисткой. Я всегда надеялась не только на то, что я стану ею, но и на то, что мне не придется работать на Грева Престона. Это не ради него я все бросила и примчалась в Лондон. Не намерена больше терпеть это дерьмо. Я ухожу.

Он вскинул глаза и внимательно посмотрел ей в лицо. Она попыталась изобразить задорную улыбку, но было видно, что горькие мысли надрывают ей сердце.

— Не спеши с этим. И не уезжай, пока не будешь знать, куда ехать. Ты пожалеешь, если окажешься не при деле сейчас, когда весь политический мир, кажется, разваливается на части.

Она бросила на него удивленно-вопросительный взгляд.

— Честно говоря, Джонни, ты меня удивляешь. То, что ты говоришь, совсем не похоже на страстную мольбу остаться, которую я ожидала услышать от тебя, как от заместителя редактора.

— А я и не говорю сейчас как заместитель редактора, Матти. Ты для меня значишь гораздо больше. — Последовала короткая, неловкая пауза в чисто английском стиле, которую он замаскировал долгим, тщательным разламыванием большого ломтя монастырского хлеба. — Я отлично понимаю, как ты себя чувствуешь. Дело в том, что я и сам чувствую то же самое. — В словах его была острая горечь.

— Ты тоже собираешься уходить? — изумленно вое-нлиннула Матти.

Его глаза снова опечалились и потемнели, но скорее от гнева, чем от обиды.

— Я проработал в этой газете уже больше восьми лет. До того как ее перекупили, это была классная газета, работать в которой я считал для себя честью. Но то, что они сделали с тобой и что делают с другими, не вяжется с моим понятием журнализма. — Он откусил и пожевал горячий, ароматный хлеб, раздумывая, что скажет дальше.

— Как заместитель редактора, я тоже несу определенную ответственность за публикуемые материалы. Может быть, мне не надо бы рассказывать, что произошло той ночью, но я сделаю это, потому что больше не хочу и не могу отвечать за происходящее. Ты хочешь знать, что случилось с твоей статьей?

Вопрос, конечно, был чисто риторическим. Принесли цыпленка тика с овощным карри, небольшой столик заставили ароматно пахнувшие блюда, но никто из них не проявил интереса к еде.

— В ту ночь вместе с несколькими сотрудниками незадолго до подписания первого выпуска газеты в печать я был в комнате новостей дня. Обстановка была спокойная, к тому времени поступило не так много поздних сообщений с пометной «срочно в номер». Потом секретарша Грева громко, так, что ее слышали мы все, крикнула, чтобы он подошел к телефону, и он исчез за дверями своего кабинета. Минут через десять Грев вновь появился в дверях. Он был невероятно возбужден и напоминал человека, под которым кто-то разжег костер. «Задержите выпуск! — крикнул он. — Будем менять всю первую полосу!» Господи, подумал я, видимо, застрелили президента. Ты не можешь себе представить, в каком он был состоянии! Ужасно нервный. Он распорядился высветить на одном из экранов твою статью. Она пойдет как передовая, сказал он, но сначала ее нужно подкрепить дополнительными фактами.

— Но ведь мне он сказал, что снял ее прежде всего потому, что она была слишком сильной! — возразила Матти.

— Да, конечно. Но подожди, все еще впереди. Так вот, один из репортеров сел перед экраном, а Престон, став у него за спиной и заглядывая через его плечо, диктовал ему изменения. Он выворачивал написанное тобой наизнанку, раздувая или просто искажая по своему усмотрению факты. Смысл и направленность статьи полностью изменились. Теперь это стал материал, направленный лично против премьер-министра. Ты помнишь высказывания высокопоставленных кабинетных источников, на которых, в общем, все и основывалось? Он высосал их из пальца. Тут же, не сходя с места. Все до единого. Все они, от первого до последнего, были выдуманы. Ты должна радоваться, что под этой статьей не стояло твоего имени!

39
{"b":"7227","o":1}