ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Музыканты начали собираться в оркестровой яме, и в зале стал нарастать шумок ожидания.

— К несчастью, — продолжал Урхарт, — этот вопрос является лишь одним из многих, по которым нам приходится вести переговоры с нашими европейскими партнерами и с комиссарами Сообщества, даже британскими. В таких делах невозможно обойтись без взаимных уступок. А нас, к тому же, отвлекают наши внутренние проблемы. Похоже, что впереди нелегкие времена, и они потребуют от нас больших усилий.

— Речь идет о судьбе всего моего бизнеса, господин премьер-министр. Ко дну пойдут либо новые правила, либо я.

— Это действительно так серьезно?

— Да!

— Ну что ж, тогда было бы счастливым случаем, если бы интересы моего правительства совпали с вашими.

— Я был бы так признателен…

— Если бы я был на вашем месте, синьор Монделли, если бы мне грозило разорение… — он принюхался к воздуху, словно почуявший добычу волк, и помолчал, — я был бы, думаю, признательнее в десять раз.

Урхарт издал небрежный смешок, который должен был свидетельствовать о легкомысленном характере последнего замечания, но итальянец все понял. Урхарт подвел его к самому нраю зияющей пропасти и позволил заглянуть в нее, а теперь предлагал спасательный канат. Несколько мгновений Монделли прикидывал и, когда снова заговорил, в его голосе уже не было паники. Теперь они говорили не о спасательном канате, а о деле. Упомянутая сумма составляла около двух процентов его годового дохода — много, но терпимо. А его бухгалтеры могли отыскать способы записать ее в не облагаемые налогом иностранные капиталовложения. Он медленно кивнул головой.

— Как вы правильно сказали, синьор Укат, я действительно должен быть благодарен больше. В десять раз.

Урхарт, казалось, не слышал этих слов, его мысли текли независимо от мыслей итальянца:

— Понимаете, нам пора сделать еще одну попытку поставить Брюссель на место, и этот случай представляется мне подходящим. Есть несколько британских компаний, которые пострадали бы…

— Я хотел бы принять участие в кампании вашей партии.

— В самом деле? Поговорите со Стэмпером, это по его части, Я не имею отношения к этому.

— Я уже сказал мистеру Стэмперу, что считаю вас великим интернационалистом.

— Это очень любезно с вашей стороны. И это был действительно прекрасный вечер.

— Да. Но я не слишком большой любитель оперы, премьер-министр. — Он снова помассировал поясницу. — Надеюсь, вы простите, если я не останусь на вторую половину?

— Но Стэмпер заплатил за билеты…

— Он заплатил за билеты, но я, мне кажется, заплатил за свою свободу.

Узел галстука свободно болтался у него на груди.

— В таком случае спокойной вам ночи, синьор Монделли. Было приятно познакомиться с вами.

Когда массивная фигура итальянского мецената исчезла в дверях ложи, Стэмпер выразил свое восхищение. Появилась Элизабет Урхарт, распространяя аромат духов и бормоча что-то о приеме для труппы по окончании спектакля. Урхарт вряд ли слышал хоть слово, он думал о том, что начало фонду борьбы положено и что ветер снова задул в его паруса. Но, даже смакуя наполнившее его удовлетворение, он не мог забыть, что в политике попутные ветры редко дуют долго. Он должен следить за тем, чтобы такой ветер не превратился в губительный шторм. Губительный, возможно, и для него. Но если он будет достаточно сильным и достаточно долгим, то, возможно, его замысел удастся. В марте. Когда цимбалы возвестили начало второго акта, он сидел в своем кресле и смотрел в потолок. Попка херувима напоминала ему студентку в той его кровати. Ее имя он вспомнить не мог.

Лидер оппозиции был сыном арендаторов с одного из островов у западного побережья Шотландии. Мужчина он был серьезный, не славился чувством юмора — торфяники Западных островов слишком суровая местность, чтобы развивать вольномыслие, — но даже его соперники не могли отказать ему в самоотверженности и трудолюбии. В частном порядке министры правительства признавали его превосходным лидером оппозиции, на публике же делали все, чтобы он и дальше занимался этой работой. Временами казалось, что неизбежное давление на него исходило больше из рядов его собственной партии, чем от политических противников. В последние дни в нескольких газетах появились статьи с намеками о том, что после прошлогоднего поражения на выборах, пусть и с небольшим перевесом в пользу противника, и появления на Даунинг-стрит новых лиц в его партии началось брожение и положение лидера стало шатким. Статьи были туманными и расплывчатыми, содержали больше ссылок одна на другую и догадок, чем конкретных фактов, но „Таймс", похоже, особенно активно занялась этой темой и процитировала высказывание одного „высокопоставленного функционера партии" о том, что „пост лидера партии — не богадельня для неудачников". Это был скорее ропот, чем бунт, опросы общественного мнения все еще показывали лидерство оппозиции в популярности на четыре пункта, но у политических партий всегда бывают трудности с личными амбициями соперничающих соратников. Как сказано было в одной из редакционных статей, не бывает дыма без того, чтобы кто-то не зажег сразу несколько спичек. Поэтому-то Гордон Маккиллин так охотно и согласился рассеять все слухи в популярной телепрограмме, посвященной текущей политике, где политик встречался с тремя ведущими журналистами.

Почти вся сорокаминутная передача получилась скучной, иногда просто глуповатой — полным провалом, с точки зрения режиссера, о профессионализме которого судят по мере пролития чьей-либо крови перед объективами телекамер. Маккиллин умело и терпеливо парировал все выпады оппонентов: ни один из недоброжелателей-соратников не был назван по имени, а вся проблема была сведена не к борьбе за лидерство, а к надвигающемуся спаду, угрожающему миллионам потерей работы. А об этом голова должна болеть в первую очередь у премьер-министра, а не у него. Вся эта ерунда о его трудностях высосана из пальца прессой, заявил он, осуждающе глядя на Брайана Брин форд-Джонса, газета которого выступила первой с самой сенсационной статьей. „Вы в состоянии назвать хоть одно имя недовольного, о ноторых упоминалось в статье?" — с вызовом спросил политик. Редактор, не привыкший к рукопашным схваткам, поспешил уступить другому свою очередь перед микрофоном.

До конца передачи оставалось чуть больше двух минут, и режиссер совсем отчаялся: дискуссия увязла в топкой сфере воззрений оппозиции на проблемы охраны окружающей среды. Очередь снова дошла до Бринфорд-Джонса. Маккиллин добродушно улыбнулся, как улыбается крестьянин на ярмарке, глядя на призового хряка. Ему дискуссия нравилась.

— Мистер Маккиллин, ввиду ограниченности времени позвольте мне задать вам более личный вопрос. — В руке у Бринфорд-Джонса была какая-то брошюрка. — Вы являетесь старостой „свободной церкви" Шотландии, не так ли?

Политик глубокомысленно кивнул.

— Только что эта церковь опубликовала воззвание — я держу его в руках, — озаглавленное „К двадцать первому веку: моральное наставление для юношества". Оно касается широкого круга проблем и содержит, на мой взгляд, некоторые прекрасные предписания. Но здесь есть раздел, который заинтриговал меня. На странице… четырнадцать речь идет о гомосексуализме, который характеризуется как „пагубный грех". Считаете ли вы, мистер Манкиллин, гомосексуализм пагубным грехом?

Политик сглотнул слюну.

— Я не уверен, что сейчас самый подходящий момент для того, чтобы начинать дискуссию на такую сложную тему. В конце концов, наша передача не религиозная, а политическая…

— Вопрос, тем не менее, имеет прямое отношение к обсуждаемой теме, — прервал его Бринфорд-Джонс. — И, к тому же, он простой. Считаете ли вы грехом гомосексуализм?

На щеке политика блеснула капелька пота, замеченная только профессиональным глазом режиссера, отчего душа у него взыграла.

— Мне трудно представить себе, как на такой общий вопрос можно ответить в передаче, подобной вашей…

30
{"b":"7228","o":1}