ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Почему, Дэвид, почему? — прошептал он. Он не стал кричать, не ударился в слезы, в его жизни и с его профессией уже было столько уходов, но в каждом его слове было обвинение.

Ответа у Майкрофта не было. У него не было ничего, кроме чувства безысходного отчаяния, от которого он хотел избавить всех, кого любил. Он бросился бежать — прочь от Кенни, одиноко сидящего на своем троне из простыней и прижимающего к груди любимого мишку, прочь из квартиры, мимо пустых молочных бутылок, в реальный мир, в темноту. Его шаги гулко звучали в тишине пустынной улицы, и впервые в своей взрослой жизни Майкрофт почувствовал на щеках слезы.

А потом в этот день слезы были везде. Висели в сыром воздухе зимней ночи, стекали по замшелым стенам домов в переполненные цементные канавки водостоков, блестели в глазах бездомного старика, вглядывавшегося в лицо своего короля. Старик давно перестал обращать внимание на многодневный чернозем у себя под ногтями и на въевшийся в него запах старой мочи. Его король услышал с нескольких ярдов и тем не менее опустился на колено возле жилища старика со всем его снарбом — саквояжем, перемотанным бечевной, рваным и грязным спальным мешком и набитой газетами большой картонной коробкой; все это старик каждый вечер рисковал не найти на своем месте, вернувшись к ночлегу.

— Как удается выжить в таких условиях? — спросил король у стоявшего рядом представителя благотворительной организации.

— Спросите его об этом сами, — предложил представитель, которому за годы работы осточертели сильные мира сего, которые приходят посмотреть на несчастных, прилюдно выразить им свое сочувствие и которые все до одного видят в этих несчастных не людей, а какие-то бездушные предметы. Посочувствовав, они все до одного уходят, чтобы больше никогда не появиться.

Король вспыхнул. У него хватило душевной чуткости, чтобы, по крайней мере, осознать свою бестактность. Он стоял, опустившись на одно нолено и не обращая внимания на слякоть и мусор, слушая и стараясь понять. А на отдалении, в другом конце подземного перехода, сдерживаемая Майнрофтом стайка журналистов запечатлевала на пленку образ опечаленного, скорбящего человека, преклонившего колени в грязи, чтобы выслушать скорбную повесть бродяги.

Позже сопровождавшие короля репортеры говорили, что еще не было пресс-секретаря, более неутомимо и изобретательно старавшегося помочь в их работе. Не мешая королю и не вмешиваясь слишном грубо в душещипательные сцены нищеты и обездоленности, они в избытке получали то, что хотели. Майкрофт выслушивал, проявлял понимание, уговаривал, находил выход, подбадривал, советовал и помогал. В одном месте он вмешался, на минуту задержав короля, пока съемочная бригада искала лучшую точку съемки и меняла пленку, в другом шепнул королю, и тот повторил сцену с убаюкивающей ребенка матерью на фоне поднимающегося из водостоков пара, эффектно подсвеченного уличными фонарями. Он спорил с полицией и увещевал представителей местной власти, которым хотелось попасть в один надр с норолем. Это не была вереница официальных лиц, которая перебирается в другое место, ногда сделаны нужные снимки, это был человек, открывающий для себя свое королевство наедине с несколькими бездомными и со своей совестью. Так объяснял всем Майкрофт, и ему верили. В эти три дня король спал только урывками, а Майкрофт не спал вовсе. Однако, в то время как у короля от дня к ночи и от ночи к морозному дню щеки все больше вваливались, а глаза западали и наполнялись жалостью, в глазах Майкрофта разгорался огонь победителя, который в каждой сцене нищеты видит награду своим усилиям, а в наждом щелчке затвора слышит победные фанфары.

Склонившись к картонной коробке бездомного, чтобы выслушать его рассказ, король понимал, что его костюм будет безнадежно испорчен вездесущей здесь жидкой грязью, но это его не волновало. Он только опустился на колено в эту грязь, а старик жил в ней. Король заставлял себя стоять в этой грязи, не обращая внимания на вонь и пронизывающий ветер, кивать и ободряюще улыбаться старику, который рассказывал, булькая легкими, историю об университетском дипломе, неверной жене, разрушенной карьере и потерянной вере в себя, историю необратимого выпадения из общества. Историю, не исключавшую даже некоторого уважения к тому, с кем она приключилась. Историю, в которой некого было винить и не на кого жаловаться, разве что на холод. Какое-то время старик жил в канализационном коллекторе, там было суше и теплее и там не донимали полицейские, но служба водоснабжения обнаружила его и повесила замок на вход. Это не заняло у них много времени. Они выбросили его из канализационного коллектора…

Бездомный протянул свою руку, обнажив повязку, через которую просочился наружу и затвердел какой-то гной. Повязка была такой грязной, что король почувствовал, как по его спине поползли мурашки. Старик пододвинулся ближе, протягивая королю руку с бесформенными дрожащими пальцами и черными от грязи обломанными ногтями, больше напоминавшими когти. Даже в канализационном коллекторе такая рука показалась бы грязной. Король сжал ее в крепком и очень долгом рукопожатии.

Когда он наконец поднялся, на колене его брюк расплылось вонючее пятно, а глаза были полны слез. От резкого ветра, очевидно, потому что рот у него был твердым и сердитым, хотя пресса, возможно, назовет эти слезы слезами сострадания. „Совестливый король" — так будут кричать газетные заголовки. Медленно переставляя ноги, король шагнул из сырого подземного перехода на первые страницы всех газет страны.

Гордон Маккиллин весь день провел с советниками. Вначале речь шла о том, чтобы созвать большую пресс-конференцию и подробно обсудить тему, так, чтобы ни один вопрос ни одного журналиста не остался без ответа, однако лидера оппозиции одолели сомнения. Если он хотел теснее связать свое имя с поездкой короля, то не следовало ли подумать и о единстве стиля? Формальная пресс-конференция могла показаться слишком тяжеловесной, слишком нарочитой, как если бы он старался поэксплуатировать короля в узкопартийных целях. Его сомнения привели к тому, что планы были изменены. Сначала будут оповещены журналисты. Как бы случайно они застанут Маккиллина на пороге его дома, сразу после завтрака. Трогательная семейная сцена — уходя на работу, муж прощается с женой — будет гармонировать с неформальной поездкой короля. А что рядом оказались репортеры с камерами, так это чистая случайность…

Суматоха у входной двери дома на Чепл-стрит достигла предела, и потребовалось несколько минут, прежде чем помощник Манкиллина по связям с прессой дал сигнал расставленным по местам многочисленным фотографам и телеоператорам. Все должно быть пристойно: утренняя программа телевидения шла в прямой эфир.

— Доброе утро, дамы и господа, — начал Маккиллин, — я рад видеть вас всех. — Жена в это время робко прижалась к двери. — Как я понимаю, это все из-за предстоящего оглашения программы партии по вопросам транспорта?

— Которая предусматривает отмену королевских поездов? — вовремя последовала реплика.

— Вряд ли.

— Мистер Маккиллин, считаете ли вы, что король поступил правильно, предприняв свою сенсационную поездку? — Спрашивающий был молодым, светловолосым, агрессивным и тянул вперед свой микрофон, словно это был разящий меч. Что, впрочем, так и было.

— Король является столь высокой фигурой, что все, связанное с ним, сенсационно. В этом отношении у него нет выбора. Разумеется, он имеет полное право видеть своими глазами, как живут его обездоленные подданные. Я восхищаюсь тем, что он делает, и аплодирую ему.

— Однако на Даунинг-стрит, как говорят, очень расстроены и считают, что такие дела должны оставаться в компетенции политиков, — встрял в разговор еще один голос.

— А когда, скажите на милость, мистер Урхарт сам в последний раз посещал такие места? Может быть, мистеру Урхарту просто не хватает храбрости, — рокочущие „р" шотландского акцента звучали, словно дробь барабана, зовущего полки в бой, — чтобы посмотреть в глаза жертвам своей политики, но у других нет причин бегать от этой проблемы.

49
{"b":"7228","o":1}