ЛитМир - Электронная Библиотека

— Как жалко. — Она искренне расстроилась. — Дело в том, что мы с Гошей завтра уезжаем к нему на родину, в Париж, и вернемся только на следующий год! А вы на каком факультете учитесь?

— На экономическом…

— А фамилия ваша?

— Доценко…

— Я вас обязательно найду: должны же мы с вами отметить мое спасение?!

— Не возражаю! — улыбнулся я. — Счастья тебе, Зоенька!

— Спасибо и вам!..

К сожалению, более наши пути не пересеклись…

Интересно, где ты, крестница? Как тебе живется? Надеюсь, не бранишь меня за то, что вернул тебя к жизни на песчаном бреге Иртыша? Будь счастлива и живи долго, Зоенька…

Глава 3. ЮНОСТЬ

Мне не исполнилось и пятнадцати лет, когда в стране начались серьезные изменения, предпринятые, вероятно, не самым глупым человеком из тех, кто достигал высшего уровня советской государственной власти. Никита Сергеевич Хрущев прославился не только тем, что любил кукурузу и стучал своим башмаком в ООН, но и тем, что решил доказать всему свету, что Советский Союз является самой миролюбивой державой на земле, и в одностороннем порядке основательно сократил нашу армию.

Можно только догадываться, сколько проблем возникло у правоохранительных органов, когда сотни тысяч молодых, полных сил парней одновременно вернулись на гражданку.

Некоторые промышленные структуры, воспользовались этой ситуацией, и подкинули «партии» идею «дешевой и организованной рабочей силы». И «партия» клюнула: не произведя необходимых расчетов, не заглянув в будущее, не взвесив серьезно последствий, на «трудовой фронт» целыми дивизиями отправлялись демобилизованные.

Омск тоже стал жертвой этой «благотворительности» — в город пришел целый эшелон моряков-дембелей, которые по большому счету никому не были нужны и ничего, кроме головной боли, для властей не обещали.

Но «партия приказала» — нужно выполнять.

Когда во всех городах, куда прибывали «дембели», кривая преступности круто пошла вверх, руководители схватились за голову. Нужно было что-то немедленно и решительно предпринимать.

Нашлась «светлая» партийная голова, которая сообразила призвать на помощь «младшего брата» — Ленинский комсомол. По стране прозвучал призыв: «Комсомольцы! Создавайте оперативные комсомольские отряды! Станьте самым близким и деятельным помощником советской милиции! Помогите покончить с разгулом преступности в нашей родной стране!»

По всей Стране Советов началось создание «оперкомов». Будущий «народный дружинник» — жалкая и бледная копия оперкома. Тогда все было поставлено на высшем уровне: красные удостоверения «сотрудника оперативного комсомольского отряда» выглядели весьма солидно, некоторым они выдавались с припиской: «с правом ношения огнестрельного оружия», особые помещения, в основном подвальные и полуподвальные, каждый отряд был прикреплен к какому-нибудь предприятию, которое обязано было выделять бесплатно машины для дежурства. Кроме того, «оперкомы» обеспечивались бесплатным проездом на общественном транспорте, получали три дополнительных дня к отпуску, а также их не могли поставить работать в вечернюю или ночную смену.

Отряды создавались по военному образцу, но с иными обозначениями: вместо взводов — десятки, вместо взводных — бригадиры. Был командир отряда, равными с ним правами пользовался начальник штаба.

Я тогда учился в вечерней школе и работал. Учился хорошо, даже лучше, чем в дневной, а вот с работой получалось не очень: кому нужен несовершеннолетний пацан, у которого укороченный рабочий день и другие льготы, а платить положено, если он в бригаде, наравне с остальными членами. Потому меня и мотало по различным местам.

Сначала меня по знакомству устроили в ТТУ — трамвайно-троллейбусное управление, в так называемую летучую бригаду. Эта бригада занималась в основном авральными работами. Нужно срочно поменять трамвайное кольцо — вызывают летучую бригаду, которая должна за ночь, когда трамваи не ходят, заменить рельсы, шпалы. Нужно срочно разгрузить вагоны с асбестом, с сажей, с углем, с кирпичами, которые пришли в адрес ТТУ, — вызывают нас.

Основную часть бригады составляли татары, в том числе и женщины. До сих пор помню матерные ругательства на татарском языке, которым меня, шутки ради, обучали татарки. Они были мощного телосложения и ни в чем не уступали мужикам.

Кроме меня, русским был только бригадир, с очень соответствующей его характеру фамилией — Угрюмов. Когда его вызвали к начальству и навязали в бригаду меня, зачитав, что я не должен делать: не работать свыше четырех часов, не поднимать более двенадцати килограммов, не работать в ночные смены и так далее и тому подобное, — Угрюмов все внимательно выслушал, молча кивнул головой и пошел прочь, указав взглядом следовать за ним. Едва мы остались вдвоем, он сказал:

— Ты хорошо слышал, чего тебе нельзя делать?

— Да, бригадир! — серьезно ответил я.

— Так вот, если хочешь работать в моей бригаде, забудь, что слышал: никто за тебя вкалывать не собирается!

— А за меня не нужно вкалывать: я сам смогу работать! — обиженным тоном ответил я.

— Ну что ж, посмотрим… — прищурился бригадир.

Так я работал без всяких поблажек и скидок на возраст. И если сначала меня не принимали всерьез, пытались даже подначивать, но, заметив, что я пашу наравне с остальными, успокоились.

Навсегда запомнил свою первую зарплату, одинаковую с остальными членами бригады, — тысяча семьсот двадцать пять рублей сорок шесть копеек. Это было в шестидесятом году, за год до денежной реформы. Можете поверить, что это были вполне приличные деньги даже для взрослого человека.

С первой зарплаты я купил томик Конан Дойла и дал себе слово с каждой зарплаты обязательно покупать хотя бы одну книгу, что и делаю до сих пор.

В ТТУ я проработал около двух месяцев: когда начальство прознало о нарушениях трудового законодательства, допускаемых в отношении несовершеннолетнего парня, бригадиру вынесли выговор и предупредили о недопустимости в дальнейшем подобных нарушений. Не желая доводить ситуацию до конфликта, я ушел «по собственному желанию».

После, с помощью маминой сестры, я устроился учеником электромонтера в электроцех нефтезавода. С моим наставником Гришей, упитанным парнем лет тридцати, мы ходили по цехам и устраняли различные мелкие неполадки: меняли в плафонах перегоревшие лампочки, исправляли поломки в силовых щитах и многое другое.

Как и в армии, у электриков были по отношению к новичкам свои приколы. Самым любимым был следующий. В первый день мы с Гришей отправились менять лампочки в плафонах. Плафон — название довольно упрощенное: на самом деле это довольно сложная конструкция со стеклом, защищенным специальной металлической решеткой.

Первым делом, как и положено по правилам техники безопасности, мы сходили и отключили рубильники, повесив на силовой щит табличку: «Не включать! Работают люди!» После чего Гриша предложил мне сделать почин, заменив свою первую лампочку. Я залез на стремянку и стал откручивать винты плафона. Когда все они были откручены, я осторожно снял довольно тяжелый стеклянный кожух, вручил его Грише и только протянул руку к мощной лампочке, как мой наставник громко вскрикнул. Но, видно, его нетерпение было столь сильным, что звук оказался не таким громким, как ему хотелось, и заставил меня лишь слегка вздрогнуть.

— Что, испугался? — рассмеялся довольный Гриша.

— Есть немного, — кивнул я и затаил мысль как-нибудь вернуть ему «должок».

Минуло несколько однообразных дней, и вот, в силу странного стечения обстоятельств, мы оказались, как нарочно, в том же месте, где Гриша пытался меня напугать в первый день работы. На этот раз после обычных процедур по правилам техники безопасности на стремянку полез Гриша. И когда он протянул руку к лампочке, я во весь голос изобразил хлопок. Гришу словно ветром сдуло со стремянки, и он несколько минут приходил в себя.

Самое драматическое и замечательное в этой истории то, что какой-то олух оператор, не заметив нашей предупреждающей таблички, включил рубильник. Он вошел в цех как раз в момент стремительного прыжка Гриши. Подскочив к лежащему, он с побледневшим от ужаса лицом стал суетиться над ним и извиняться, клянясь, что не видел таблички.

31
{"b":"7234","o":1}