ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Татуировка цвета страсти
Девушка, которая лгала
Я белый медведь
Homo Deus. Краткая история будущего
Взлет и падение ДОДО
Естественные эксперименты в истории
За пять минут до
Строим доверие по методикам спецслужб
Дочь лучшего друга
Содержание  
A
A

— А кто виноват? — сквозь зубы процедил Серафим.

— Ты правда хочешь знать? — вздохнул Дато.

— А ты?

— Я, командир, это давно знаю… — укоризненно покачал головой грузин.

— Извини, братишка, — Серафим похлопал его по спине: вспомнив его историю…

* * *

Дело в том, что Дато Колондадзе пришёл к ним совсем недавно: он был переведён из соседней части после того, как его разжаловали из старших лейтенантов в младшие сержанты. Сам Дато не хотел рассказывать о том, что произошло такого, за что у него отобрали офицерские погоны, но, как говорится, тайное всегда становится явным…

Не прошло и недели, как Серафима посветил в историю Дато Колондадзе один из офицеров штаба…

Однажды в ту часть, где служил Дато, приехал с проверкой какой-то генерал из Москвы. И вот в какой-то жаркий день, вероятно, немного сдвинувшийся от жары, да ещё и изрядно набравшийся алкоголем, этот московский генерал решил выпендриться перед понравившейся ему молоденькой докторшей. Увидев проходящего мимо Колондадзе, генерал грубо окликнул старшего лейтенанта и приказал ему построить свою роту на плацу перед самым штабом и пройтись перед ним парадным строем.

А рота Колондадзе только что вернулась из трехдневного похода, во время которого потеряла нескольких солдат, напоровшись на засаду.

По возвращении из того похода комроты Колондадзе первым делом вручил командиру дивизии долгожданные сведения о противнике. Доставленные сведения оказались столь важными, что Колондадзе получил от командования не только устную благодарность, но и существенное поощрение: его роте приказали отсыпаться двое суток.

И вот, возвращаясь от командира дивизии, старший лейтенант Колондадзе вдруг слышит дурацкое распоряжение подвыпившего генерала и, конечно же… посылает его вдоль «по матушке».

Можно и к бабке не ходить, чтобы догадаться, что эта штабная крыса, униженная перед докторшей, естественно, не спустит этой дерзости старшему лейтенанту. И московский генерал, даже не дождавшись утра, которое «мудрёнее вечера», накатал рапорт на старшего лейтенанта Колондадзе, красочно расписав все его преступные поступки.

Несмотря на все усилия комдива заступиться за своего командира роты, мстительный московский проверяющий не только пустил рапорт по команде, но лично проконтролировал, чтобы Колондадзе разжаловали и перевели в другую часть. Единственное, что удалось на прощанье добиться комдиву, чтобы Колондадзе разжаловали не в рядовые, а в младшего сержанта…

— Не копи в себе злость, дорогой Дато, — напутствовал перед расставанием комдив. — Мы с тобой не для таких генералов служим, а отдаём долг своей Родине и своему народу! Я более, чем уверен, пройдёт время и ты снова станешь офицером!

— Злости во мне нет, — заверил Колондадзе. — Мне перед отцом своим стыдно и перед дедом и прадедом: наш род ещё с царского времени служит в российской армии, а один из предков, полковник Георгий Колондадзе, принимал участие в сражении при Бородино!

Командир дивизии, не услышав в его голосе обиды, а лишь гордость за свою военную династию, тихо произнёс:

— Я верю в тебя, Дато! — потом крепко пожал ему руку. — Постарайся выжить…

* * *

Когда Серафим, взглянув в последний раз на убитого им афганского пацана, выпрямился, Колондадзе неожиданно воскликнул:

— Да ты же ранен, командир!..

Действительно, одна из пуль коварного афганчонка попала Серафиму в живот. В ажиотаже он не только не заметил ранения, но даже и боли не почувствовал. Тем не менее рана оказалась настолько серьёзной, что Серафима отправили на Большую Землю первым же самолётом.

В Москве, прямо в военном госпитале имени Бурденко, Серафиму вручили второй орден — орден Красной Звезды — и демобилизовали чуть раньше срока.

Вполне возможно, что когда-нибудь мы ещё услышим удивительные истории, иногда напоминающие фантастику, а иногда и просто комические, за что Серафима наградили двумя орденами и одной медалью, но об этом позднее…

* * *

Немного подлечившись после ранения, Серафим поспешил вернуться в Омск, к своей любимой Валентине.

Отличные военные доктора госпиталя быстро подлечили Серафима, и как только он выписался, в этот же день он отправил в Омск Валентине телеграмму, сообщая о своём прилёте.

Все три часа полёта Серафим волновался: как они встретятся с любимой? Как она изменилась внешне? Наверняка повзрослела: она ведь уже перешла на второй курс педагогического института. Но самым главным вопросом был: не разлюбила ли его Валентина?

Серафим ревниво думал о тех институтских её сокурсниках, которые имели возможность каждый день видеть ЕЁ, общаться с НЕЙ, да просто быть рядом с его любимой.

Не было ни одного дня, чтобы Серафим не вспоминал о ней в Афганистане. А редкие письма Валентины, иногда всё-таки доходившие до него, зачитывались им буквально до дыр. Каждая строчка, каждое слово, каждая буква, написанное рукой любимой, источали нежность и любовь…

Иногда Серафиму казалось, что, читая послания. Валентины, он видит её лицо, глаза, ощущает её дыхание. Однако такие моменты предоставлялись довольно-таки редко: возможность почитать её письма в уединении чаще всего появлялась ночью, когда стихала артиллерийская канонада и отдыхали назойливые снайперы душманов. И в эти редкие минуты Серафим предавался своим мечтам и с нетерпением ждал того счастливого дня, когда он, наконец, сможет увидеть любимые глаза, прижать к своей груди её нежное тело, когда их дыхание перемешается, а их губы сольются в страстном поцелуе, и они станут единым целым.

Он так явственно все это представлял, что у него щемило в груди и долго не приходил сон, а если и приходил, то был нервным, беспокойным…

* * *

Встреча в аэропорту оказалась столь бурной и страстной, что все его сомнения мгновенно растаяли, как прошлогодний снег. Слившись в долгом поцелуе, казалось, что они никогда не оторвутся друг от друга. Потом, взявшись за руки, они, словно влюблённые первоклашки, пошли пешком через весь город. Шли медленно, долго, и молча смотрели друг на друга, не в силах отвести глаз. Проходящие мимо люди улыбались и с завистью провожали их взглядом.

А они не видели никого вокруг: во всём мире существовали только ОН и ОНА…

* * *

Афганистан принёс Серафиму и пользу: как бывшего воина-интернационалиста, да ещё и имеющего награды, его, после собеседования, приняли на дневное отделение на первый курс автодорожного института, на отделение автоматики и информатики. Но Серафим, реально сознавая, что совсем в недалёком будущем он должен будет содержать семью, упросил декана перевести его на вечернее отделение, а когда это произошло, ему удалось устроился на приличную работу на радиозавод помощником мастера, причём с хорошими перспективами на будущее.

Большим неудобством было то, что радиозавод не имел своего общежития, а в общежитии нефтезавода, где он, используя хорошее отношение к себе, продолжал жить нелегально, оставалось совсем недолго. Почему нелегально? Потому что он не работал на нефтезаводе. Заведующая общежитием пожалела сироту и предоставила ему ещё один месяц проживания.

Жилищный вопрос мог все испортить, но… его старания и должная ответственность за всё, что Серафим делал на радиозаводе, начальство оценило по достоинству и вскоре, из собственных фондов, выделило ему, как молодому и перспективному специалисту, двадцатиметровую комнату в огромной коммунальной квартире.

* * *

Дотошный Читатель может задать вопрос: почему Серафим не стал жить в квартире будущей тёщи? Ведь перед призывом в армию Марина Геннадиевна сама предложила жить у них. Да, предложила, но Серафим, как настоящий мужчина, не мог жить примаком, он хотел иметь собственное жильё и жить с любимой отдельно.

* * *

Именно поэтому, когда Серафим получил отдельную комнату, его радости не было границ: в кои-то веки у него появилась собственная крыша над головой! Нет, не угол, а целая двадцатиметровая комната! Конечно, вся квартира была коммунальной и, действительно, казалась огромной: четырнадцать комнат и одна кухня с двумя газовыми плитами на двадцать проживающих. Кроме одиночек в этой квартире было ещё и шестеро семейных.

28
{"b":"7235","o":1}