ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Придя к этому решению, Валентина собралась с духом, поднялась на ноги, безразлично взглянула на огромную лужу крови на диване и возле него. Затем сходила, приняла душ, после чего тщательно, с остервенением, едва не до крови, долго сдирала мочалкой со своего тела запах насильника. Выключив воду, досуха вытерлась махровым полотенцем, одела новые трусики, бюстгальтер, свежую кофточку, юбочку.

Осмотрев себя в зеркале, она покачала головой, подошла к своему гардеробу и вытащила из него огромный платьевой чехол. Раскрыла молнию, достала из него свадебное платье, специально сшитое по её вкусу у лучшей портнихи города, вынула шёлковое, белого цвета, бельё, шёлковые белые колготки, не торопясь оделась, натянула на левую ногу расшитую цветами подвязку. Затем красиво уложила волосы, взглянула на фату:

— Тебя, к сожалению, одеть не могу, — Валентина с горечью вздохнула и тихо прошептала: — Не сохранила чистоту… — она снова осмотрела себя в зеркале. — Такую красоту испоганить… — с печалью проговорила Валентина и зло бросила: — Мразь! — потом покачала головой и вдруг вновь простонала, — не понимаю! — и повторила, — не понимаю, как может земля носить таких подонков?

Затем села за стол, вытащила из его ящика стопку листов бумаги и что-то долго писала. Исписала мелким почерком несколько страниц, после чего аккуратно разделила их на две стопки и в конце каждой поставила свою подпись.

Одну стопку, сложив вчетверо, сунула себе под лифчик, а вторую спрятала в тайнике под подоконником. Об этом тайнике знали только двое: она сама и её Серафим. В нём они хранили деньги, накопленные на свадьбу.

В последний раз взглянув на себя в зеркало, Валентина перевела взгляд на фото Серафима, осторожно и нежно прикоснулась губами к его изображению и тихо прошептала:

— Прости меня, Семушка… Не смогла я сберечь себя для тебя, мой милый! Надеюсь, когда-нибудь ты прочтёшь моё письмо, простишь меня, а насильника накажешь… Я уверена, что ты ещё встретишь и полюбишь девушку, которая будет достойна твоей любви! Прощай мой любимый, мой родной, мой единственный и неповторимый!..

Она зашла в ванную комнату, по-деловому и спокойно отвязала с крючков бельевую верёвку, здесь же соорудила петлю и направилась в свою комнату…

* * *

На следующий день Валентину обнаружила её мать, уезжавшая на несколько дней к родственникам. Дочка повесилась на бельевой верёвке, перекинув её через верхнюю перекладину шведской стенки. Марина Геннадиевна осторожно, словно боясь причинить вред дочери, опустила её тело на пол. Даже после смерти Валентина оставалась удивительно красивой.

Мать поправила на её виске выбившийся локон и тихо прошептала:

— Как же так? Что случилось, девочка моя? За что такая мука мне, твоей матери? — и вдруг завыла в голос. — Девочка моя! На кого же ты нас покинула? Как же нам жить без тебя? Господи, как же ты допустил такую несправедливость?

Соседи, услыхав рыдания, вызвали милицию…

Тюрьма жениху

После завершения обычных формальностей в КПЗ Серафима доставили в следственный изолятор. На всю жизнь Серафим запомнил запах тюрьмы. Этот запах ни с чем другим спутать невозможно. Казалось, этот запах соединил в себе все самые отвратительные запахи окружающего мира. Прогорклый запах растительных масел, перемешанных с запахом кислых щей, напоминал самую дешёвую столовую, запах немытых человеческих тел и заношенной обуви напоминал о ночлежках или, в лучшем случае, о солдатской казарме.

Вы можете себе представить на минутку запах, который образуется при перемешивании всех вышеперечисленных запахов?

Автор, побывавший в местах лишения свободы, может определить этот запах только одним словом: КОШМАР!

С момента задержания, после того, как его никто не захотел слушать, Серафим обозлился на всех и вообще отказался от какого-либо общения с кем бы то ни было. И капитан Будалов, на всякий случай, чтобы сотрудники изолятора не подняли ненужного шума из-за того, что его подопечный отказывается от общения, решил кое о чём намекнуть начальнику оперативной части Баринову, с которым не раз пропускал стаканчик-другой коньяку:

— Сергей Иванович, — официально обратился он, соблюдая, для посторонних, необходимую дистанцию. — Задержанный Понайотов решил под «дурака закосить»: до этого общался нормально…

— А по какой статье он обвиняется? — тихо поинтересовался старший Кум.

— По сто сорок пятой…

— Грабитель…

— Часть вторая…

— До червонца, понятно, — ухмыльнулся майор и язвительно добавил: — Ничего, мы его здесь быстро приведём в чувство.

— Да, сделайте так, чтобы ваш изолятор не показался ему малиной, — шепнул Будалов старшему Куму и многозначительно добавил: — С меня «поплавок»!

«Поплавком» назывался один из самых популярных в то время ресторанов, сооружённый, как ни странно, по идее Владимира Семёновича Доброквашина. «Поплавком» его прозвали за то, что вход его находился на берегу, а сам ресторан стоял на сваях прямо на водах Иртыша…

— Можешь быть уверен: получит по полной! — понимающе подмигнул Баринов и приказал старшему дежурному прапорщику, принимающему вновь прибывших подследственных: — Послушай, Никитич, после процедур, забрось-ка этого умника в «стакан»…

— А на «сборку»? — нахмурился старший прапорщик.

«Сборкой» называлась камера, где сосредотачивались вновь прибывшие после того, как они пройдут «шмон», санобработку, стрижку, осмотр тюремного врача. На «сборке» новенькие проводят время до того момента, когда их будут расформировывать уже по камерам.

— «Сборку» он пропустит, а камеру определим после «стакана», — пояснил майор. — Пусть посидит там пару дней…

— Вы хотели сказать, пару часов? — озадаченно предположил Никитич…

«Стаканом» прозвали камеру, которая была настолько узенькой, что в ней можно было только стоять. Конечно, при желании можно было попытаться и присесть, но в таком случае колени упирались в железную дверь, а спина — в заднюю стенку камеры, специально залитую бетоном так, что из неё торчали острые наплывы бетона высокого качества.

Обычно такие камеры используются только в двух случаях: во-первых, для того чтобы развести зэков, которые не должны пересекаться со своими подельниками, когда их одновременно ведут по коридорам СИЗО. Во-вторых, туда помещают арестованного, когда его ведут на встречу с каким-нибудь сотрудником или с адвокатом, прокурором, а кто-то из вызывающих запаздывает на встречу.

Как правило, нахождение в подобной камере не должно превышать двух часов. Но кто из тюремщиков считается с инструкциями?..

* * *

Именно поэтому-то и удивился старый прапорщик, когда услышал, на какой срок он должен посадить в «стакан» новенького: хотя бы и для острастки. Он был уверен, что старший Кум оговорился.

И старший прапорщик решил уточнить:

— Вы хотели сказать на пару часов?

— Никитич, мне кажется, ты никогда не страдал глухотой, — недовольно заметил Баринов. — Может, тебе на пенсию, как говорится, на заслуженный отдых, пора?

— Господи, напугал! Да хоть с завтрашнего дня! — обидчиво воскликнул Филипп Никитович.

— Шучу я, шучу! — тут же примирительно воскликнул старший Кум.

Филипп Никитович Суходеев проработал в этой тюрьме едва ли не с самого дня её основания и не раз был отмечен начальством, как лучший работник СИЗО, потому майор, относясь к нему с должным уважением, и решил снизойти до объяснений:

— Новенький хочет «закосить под дурака», вот я и решил помочь ему, — старший Кум подмигнул.

— Мне кажется, хватило бы и шести часов, — недоверчиво протянул Никитич, оценивающе осмотрев с ног до головы вновь прибывшего. — Вряд ли паренёк выдержит…

— Выдержит! — заверил майор и почему-то добавил: — Мал, да гавнист!

37
{"b":"7235","o":1}