ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Этот диалог вёлся так, словно рядом не находился тот, о ком шла речь. Сразу становилось понятным, что бедолага, попавший сюда в качестве подследственного, не имеет никаких прав: его даже и за человека-то не считают.

Но Серафиму было все равно: отключившись от внешнего мира, он все слушал и в то же время ничего не слышал. Все происходящее к нему словно бы и не относилось. За всем он наблюдал как бы со стороны, подчиняясь даже не голосовым командам, а либо своим импульсным приказам, либо реагируя на физическое прикосновение сопровождающего.

Старший прапорщик, вкупе с другими новенькими, отвёл Серафима на так называемые профилактические «процедуры», положенные по инструкции в отношении вновь прибывших арестованных в следственный изолятор.

Первым делом новеньких завели в небольшое помещение, где их ожидал шмон. Сначала каждого спросили о наличии запрещённых предметов, то есть те, которые нельзя было иметь сидельцу: наркотики, колюще-режущие предметы, деньги, золотые изделия. Серафим всегда знал о том, сколько у него в наличие денег. Он хорошо помнил об их наличии и в этот день: когда утром он выходил на работу, было пять рублей шестьдесят копеек, но после обеда в заводской столовой осталось четыре рубля восемьдесят девять копеек.

Когда прапорщик спросил его о наличии денег, он вслух обозначил сумму и полез в карман, чтобы представить деньги. И неожиданно, кроме вышеназванной суммы, Серафим обнаружил ещё пять рублей. Удивился, но тут же вспомнил о хозяйке злополучного телевизора: всё-таки сунула в карман.

Позднее Серафим с благодарностью вспомнил её добрый жест. Дело в том, что изъятые у арестованных деньги, золотые украшение, часы и тому подобное, принимались под опись: вещи прилагались к делу, а деньги зачислялись на личный счёт, которым арестованный мог пользоваться. То есть покупать по безналичному расчёту продукты, предметы первой необходимости и сигареты. В то время содержащиеся в тюрьмах подследственные могли отовариваться на десять рублей в месяц. А так как прислать денег на его имя было некому, то эти девять рублей восемьдесят девять копеек оказались как нельзя кстати.

После шмона их завели в другое помещение, где всех должны были подстричь наголо. За парикмахера работал один из осуждённых с малым сроком, оставленных для отбывания наказания на хозяйственных работах в следственном изоляторе.

Чтобы максимально уменьшить нежелательный контакт осуждённого с подследственными, старший прапорщик внимательно наблюдал за стрижкой и моментально обрывал всякие попытки новеньких поговорить с парикмахером.

Серафим попытался возразить против того, что с его головы хотят снять волосы.

— Наголо стригут только осуждённых, а я "пока не осуждённый! — обратился он к старшему прапорщику.

— Ещё осудят, — безразлично ответил тот.

— Но я же ни в чём не виноват: меня подставили! — Серафим попытался обратиться к логике.

— Я здесь более четверти века работаю, — со вздохом произнёс Филипп Никитович и усмехнулся. — И знаешь, не разу не слышал, чтобы кто-то из прибывших сюда арестованных признался, что виноват, поверь, сынок, если ты попал сюда, то свой срок ты обязательно получишь.

— Даже если на тебе нет никакой вины? — растерянно спросил Серафим.

— Был бы человек — статья найдётся… — философски заметил старый контролёр и добавил: — На то она и власть: может миловать, почести давать, а может не только свободы лишить, но и жизни… Так-то, сынок!..

Взглянув на себя в зеркало, Серафим криво поморщился: на него смотрел почти незнакомый человек.

Когда всех налысо подстригли, старый прапорщик приказал:

— Всем раздеться догола!

После выполнения подследственными данной команды к ним вышла женщина лет сорока в белом халате. Многие стыдливо прикрыли руками свои достоинства.

— Ты посмотри на них, Никитич: стесняются! — грубо усмехнулась она: её голос с огромным трудом можно было назвать женским — низкий, грудной, словно разговаривал пропойца. — Грабить и убивать не стесняются, а женщины, которой до тошноты надоело смотреть на эти письки, стесняются! Да у вас, небось, и смотреть-то не на что! — ядовито проговорила докторша и грубо приказала: — А ну, быстро всем построиться у стенки! Лицом ко мне! Руки по бокам!

Подойдя к каждому, она командовала:

— Открыть рот! — быстро осматривала. — Венерические заболевание есть? На что жалуетесь? — спрашивала она.

Как правило, докторша даже не слушала ответы на свои вопросы, задавая их автоматически, скорее для проформы, чем для получения информации.

Когда закончила осмотр последнего, приказала:

— Расставить ноги на ширине плеч! Присесть!.. Ещё раз! А теперь всем повернуться лицом к стене! Ноги расставить ещё шире! Шире говорю! Наклониться вперёд! Ниже! Ещё ниже! Руками раздвинуть ягодицы!

После этого она медленно обошла и заглянула каждому в задницу.

— Всем выпрямиться! Одевайтесь! — после чего повернулась к Никитичу, констатировала: — Все в полном порядке! Продолжайте процедуры! — и вышла.

— А для чего все это? Присядьте, жопу раздвиньте? — поинтересовался один из новичков.

— Дура ты, — презрительно бросил один из бывалых зэков. — А чтобы ты в жопе чего запретного не пронёс. Прикинь, раздвинешь булки, а оттуда пачка «капусты» вывалиться, или «рыжье» с брюликом… Вот лафа будет «лепиле»!

— Это почему докторше-то лафа? — не понял новенький.

Как почему? — на полном серьёзе удивился тот, оглядев вновь прибывших. — Увидела бы твой брюлик, и глазки бы разгорелись: захотела бы в свой комод заполучить. Вот и предложила бы тебе мохнатый сейф вскрыть!

— Что за «мохнатый» сейф? — не понял парень.

— Тот, что меж её ног находится, — спокойно пояснил бывалый.

Все просто грохнули от его шутки. Улыбнулся даже старший прапорщик:

— Ага, предложила бы, — сквозь улыбку процедил Никитич. — Точно бы предложила… по сто семнадцатой пойти, лет, эдак, на пять-шесть! Петровна у нас строгая: четыре года назад выгнала своего мужа за то, что нырял на сторону… Теперь мужиками вертит только так… Ей бы прокурором работать, а не вам таблетки раздавать да в жопы заглядывать! Её бы воля, все мужицкое племя пересажала бы! — старик причмокнул языком.

* * *

Эта «железная» логика старого охранника совсем выбила почву Из-под ног. Неожиданно Серафим понял, что какая-то неведомая подлая сила сыграла с ним злую шутку и то, что поначалу ему казалось каким-то страшным, нереальным сном, нелепой ошибкой, в которой вот-вот разберутся и выпустят с извинениями, постепенно заставляло его опуститься на грешную землю. Все больше Серафим ощущал, что ничего хорошего ему ждать не приходится: госпожа Фемида в нашей стране не только с завязанными глазами, но и с плотными затычками в ушах. Человек без денег и связей никому не нужен. Никто не захочет докапываться до истины. Зачем?

Как говорит старший прапорщик: «Был бы человек, а статья найдётся!».

Как все просто и… страшно! Как жить, если государственная власть не заботится о своих собственных гражданах, а все спихивает в руки недобросовестных или нечистоплотных чиновников.

Страна, в которой не действует Закон, обречена на гибель!

Когда Серафим пришёл к этой мысли, ему вдруг всё стало настолько безразличным, что ему расхотелось не только спорить и отстаивать своё мнение, но и разговаривать. Он ушёл в себя, чтобы попытаться ответить на вопросы, которые осами жужжали в голове, не давая сосредоточиться на чём-то главном. Да и что назвать главным? Вот этого, как раз, он и не знал…

* * *

Серафим даже никак не среагировал, когда их привели в помещение, претенциозно или в насмешку называемое «баней». Раздевшись в предбаннике и получив по малюсенькому кусочку хозяйственного мыла, вновь прибывших подследственных ввели в просторное помещение со скользкими кафельными полами. В потолке помещения были густо натыканы душевые лейки: в этой «бане» одновременно могли помыться человек пятьдесят.

38
{"b":"7235","o":1}