ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

От ужаса глаза Уортона чуть не вылезли из орбит.

— Это сделаешь ты, — заявил он с прежней грубостью, привычно хватаясь за кинжал. Видимо, для всех проблем у него существовало одно универсальное решение.

— Я не смогу, — устало втолковывала ему Эдлин, совершенно уже утратив чувство страха. — Я ночую в доме для гостей, где при входе сидит монах, который следит за всеми, кто входит и выходит в ночное время. Так положено.

— Этот монах сделает то, что ему скажут, — упрямился Уортон.

— Нет. — Она пыталась успокоить его. — Ты хорошо заботишься о своем хозяине. И это тоже будет тебе под силу.

— Да, — внезапно согласился он, — я все сделаю для господина.

* * *

Ночью, когда Хью очнулся, он почувствовал, что у него сильный жар и что ему надо лежать тихо.

Какой-то ненасытный зверь глодал его бок, впиваясь зубами в ребра. В поисках мяса помягче он, не давая пощады, вгрызался все дальше в его внутренности. Его дыхание обжигало, и Хью хотелось оторвать его от себя, оттолкнуть как можно дальше, избавившись от нестерпимой боли, когорую тот ему причинял, но он не мог даже шевельнуться. Ему необходимо было затаиться, перетерпеть. Он почему-то знал, что все зависит от этого. Безопасность Уортона. Его собственная безопасность. Безопасность Эдлин… Эдлин.

Эдлин?! Разум отказывался понимать происходящее. Годами он не вспоминал о ней, и сейчас она никак не могла находиться здесь, в женском монастыре, работая как простая крестьянка. Он бредил. Разумеется, бредил. Болезнь, бред — это все объясняет.

— Ну-ка, выпей. Пей, пей, — уговаривал его женский голос.

Вот воображаемая Эдлин стоит на коленях рядом с ним. Как просто и легко, когда все становится понятным! Вот она подняла его голову и прижала к своей груди, вот поднесла чашку к его губам. Голова тяжелая, чашка горячая, губы ничего не чувствуют. Бред… Он жадно выпил, потом, повернувшись, уткнулся лицом в ее груди и столь же жадно потянул ноздрями. Эдлин ускользала, растворялась…

Голова его тяжело упала на тюфяк, ему показалось, что в ней что-то встряхнулось, и все стало на свои места. Он услышал занудный голос Уортона, который бранился, и открыл глаза, чтобы властно указать слуге его место.

Но Уортона он не увидел. Его восхитительный бред милосердно вернулся. Над ним склонилась Эдлин. Она пыталась заставить хищного зверя перестать рвать его тело. Но зверь мог броситься на нее. Может быть, она ничего не знает о повадках диких зверей. Поэтому он предупредил:

— Осторожно.

Он ясно и громко произнес это слово, но, казалось, что Эдлин не понимает его.

— Что? — Она совсем близко наклонилась к его лицу, как будто он говорил шепотом. — Ты что-то сказал?

Ее груди. Он помнил, как лежал на них, теперь он мог их видеть во всей красе. Ее сорочка была столь небрежно запахнута, что почти ничего не скрывала. Наброшенный на плечи плед сполз, ничем не придерживаемый. Она выглядела так, словно только что поднялась с постели.

Он должен во что бы то ни стало удержать ее. Вытянувшись вперед, он обеими руками ухватился за ее груди. Мои! Он не отпустит ее!

В мгновение ока пригрезившаяся ему Эдлин исчезла, и он в изнеможении закрыл глаза. Должно быть, она настоящая женщина — всего лишь попытавшись предъявить на нее права, он устал. Затем она опять возникла из забытья и что-то стала делать с его боком. Внезапно он очнулся, очнулся только для того, чтобы дотронуться до нее, но коснулся всего лишь грубой ткани и услышал резкий голос Уортона:

— Хозяин, вам что-то нужно?

Спать. Ему нужен сон, и тогда он снова увидит Эдлин.

3.

— Ну, как ты собираешься доставить меня обратно? — обеспокоенно спросила Эдлин. Она отчаянно нуждалась в том, чтобы остаться наконец одной, собрать остатки самообладания и постараться прийти в себя.

Хью пытался сосать ее грудь, словно малое дитя. Она могла сколько угодно обманывать себя, что это всего лишь бессознательная попытка почти смертельно больного вернуться к ощущениям детства, почувствовать рядом мать, которая всегда может спасти. Все это так, но столь же невинного объяснения его грубому жесту обладания она подобрать не могла.

Она до сих пор чувствовала сквозь рубашку и плед его неожиданно сильные для умирающего ладони. Совершенно здоровым, гулким своим голосом он сказал:

— Моя.

Это не было случайным и неосознанным прикосновением. Он крепко схватил ее грудь и начал тереть сосок большим пальцем с таким неуемным желанием, что ей пришлось напомнить себе, что он слаб, изранен, почти безнадежен. Право, в тот момент она совершенно не была в этом уверена.

— Тебе не надо уходить туда. — Уортон встал и, широко расставив ноги, загородил ей дорогу, не обращая ни малейшего внимания на ее волнение. Немного подумав, он добавил: — Надо, чтобы ты находилась здесь. Ты можешь ему понадобиться.

Вот так, значит, он решил, этот потрясающий Уортон. Вещь может понадобиться его хозяину — вещь должна находиться здесь! Ни больше, ни меньше. Он даже не утруждал себя сколько-нибудь почтительным обращением.

— В этом монастыре я не хозяйка, — принялась объяснять Эдлин. — Я обязана подчиняться здешним правилам, иначе меня просто выгонят отсюда. Еще до восхода солнца мне надо выйти из гостевого дома со всеми остальными, кто живет в нем, и все вместе мы отправимся в церковь к заутрене. Таков порядок. Мы должны соблюдать монастырский устав.

— Уж один день твоя душа обойдется и без утренних молитв, — непримиримо заявил Уортон.

— Это же монастырь! — раздраженно повторила она, удивляясь его тупоумию, — Здесь никто так не думает, не может так думать, понимаешь?! — Изнеможение и ощущение безысходнести сделало ее вялой, просто непохожей на себя. — Все должны видеть, что я утром выхожу из своей спальни, а не Бог весть откуда. Я, конечно, не связана святыми обетами, но, как человеку, постоянно проживающему здесь, мне Придется объяснить причину своего отсутствия. А поскольку никто не видел, как я уходила, это будет нелегко сделать.

— Что же ты натворила, что они тебя так караулят? — продолжал бесцеремонно допрашивать ее Уортон. — Что, частенько навещаешь любовника?

Это было уже слишком — стоять и выслушивать подобное от человека низкого звания. Она ни от кого не желала выносить унижения, менее всего от Уортона.

Невольно она перевела свой взгляд на Хью. Тот был без сознания и не мог урезонить распоясавшегося слугу. Тогда она с такой презрительной яростью взглянула на Уортона, что он, от-смеявшись, неожиданно сменил тон.

— Как вам будет угодно, миледи, — оказывается, этот плебей мог быть учтивым. — Но вы увидите, что монах по-прежнему преспокойно храпит на своем посту, и мы проскользнем как мышки прямо у него под носом.

Тут уже, глядя на Уортона, Эдлин захотелось рассмеяться. Хороша мышка! Нет, как она все-таки терпит его присутствие? Непостижимо!

Впрочем, это неважно. Важно совсем другое. Она молила Бога, чтобы все обошлось. В монастырях умы людей заняты размышлениями над двумя вещами: спасением и пороком. Ночные хождения, разумеется, немедленно и безоговорочно будут отнесены к числу греховных. Ее попросят объяснить свое поведение, но как она сможет вразумительно это сделать? Боже, как осложнилась ее и без того непростая жизнь!

Она молча шла за Уортоном, потупясь и низко надвинув на голову капюшон, стараясь быть как можно незаметней. Миновали сад, затем — монастырскую площадь, приближаясь к дому для гостей. При каждом шаге она замирала от ужаса — не дай Бог ее отсутствие обнаружат. Ей уже пришлось познать, сколь жесток этот мир, живя какое-то время на улице, впроголодь, не зная, что ждет ее завтра. Она сполна испытала состояние неуверенности в том, сможешь ли ты где-нибудь поесть и получить кров и не окажется ли он твоим последним пристанищем.

Как много она перенесла! Судьба ни от чего не хранила ее — испытание за испытанием сваливалось на ее слабые плечи. Все это не прошло бесследно. Страх теперь ходил за ней по пятам. Нет, она должна была вернуться в свою спальню незамеченной.

9
{"b":"7261","o":1}