ЛитМир - Электронная Библиотека

— В мои планы это тоже не входило.

— Мы не хотим терять тебя, понимаешь?

Я покачала головой, а отец протянул руку и робко, каким-то незнакомым жестом коснулся моей щеки.

— Ты останешься здесь столько, сколько пожелаешь. Обещаю тебе. И ты обещай мне, Элен, что ты не бросишь музыку. Что когда-нибудь ты снова будешь танцевать. Обещай мне это.

И я пообещала, хотя сама не слышала своих слов, все снова заглушал внутренний крик в голове, громкий, как никогда. Неужели это все-таки твое китовое пение доносится до меня из глубин моего тела? После того как отец вышел, я долго еще сидела, словно со стороны прислушиваясь к этому крику и машинально пересчитывая кроликов на кроватке — маленьких неутомимых кроликов, которые вечно скачут в своем вечно повторяющемся танце для всех детей земли. Из родительской комнаты доносились голоса, мать с отцом успокаивали друг друга, они — муж и жена, опора друг для друга. Хотела бы я знать, любит ли ее отец?

Потом я отправилась навестить бабушку с дедушкой. Не помню, когда я в последний раз приходила к ним вместе с мамой; а бабушка, по-моему, вообще не переступала порога нашего дома. Затянется ли когда-нибудь эта рана, наступит ли когда-нибудь для них такое время, когда легче будет простить, чем страдать? Но в одном я была уверена: жить у бабушки я не буду. Все легче, чем выносить ее молчание. Когда-нибудь я достучусь до нее, все-таки у нас так много общего. Расспрошу ее о моем настоящем дедушке, танцоре из ночного клуба. Я держу это в голове до подходящего момента, как тайное обещание, данное самой себе. И почему у молодых никогда не получается по душам поговорить со старыми о том, что их по-настоящему волнует? Хотя с бабушкой вообще ни о чем не поговоришь.

Когда я вошла, мне показалось, ее глаза на мгновение вспыхнули, но тут же погасли, и она снова окунулась в мир своих снов. Я все знаю, бабушка. Твой секрет у меня вот тут — в голове. Я подошла к ней и обвила рукой ее плечи. От бабушки приятно пахло мылом.

— У меня для тебя подарочек, — сказала она.

Представь себе, Никто, это была шаль для младенца. Дед рассказал мне, что бабушка заставила его стащить вниз с чердака все старые коробки и полдня искала ее в кучах старинного барахла. Наверное, это шаль укутывала маму, когда она была еще маленькой девочкой. А может быть, саму бабушку — в те баснословные времена, когда она жила в шкафу. Но она не отдала мне шаль — осталась сидеть, не отрывая взгляда от свернутой у нее на коленях старинной вещи.

— Какая замечательная! — сказала я, но бабушка уже ускользнула назад в свою страну грез. Я коснулась ее тонкой сухой руки.

— Она, наверное, решила постирать ее, прежде чем отдавать тебе, — сказал дедушка. — Этой вещи очень много лет.

Бабушка вздрогнула и уставилась на дедушку так, словно он прямо на ее глазах вылез из летающей тарелки.

— Не могу же я ее отдать прежде, чем ребенок родится! — поразилась она его наивности. — А что, если он умрет?!

Ах, крошка, прошу тебя, не умирай! Пусть все с тобой будет в порядке. Пусть все будет так хорошо, как только возможно.

Нет, с бабушкой не жизнь. Я хочу, чтобы ты мог орать во всю глотку, если есть охота, и чтобы никто не злился на тебя за это. Я хочу, чтобы мы оба могли орать и делать что нам вздумается.

21 сентября

Милая Элен, я знаю, что теперь ты стала молодой независимой женщиной, которая всегда сама принимает все решения. Я восхищаюсь тобой. Какими бы ни были твои планы на будущее, я желаю, чтобы они исполнились самым наилучшим образом. Что бы ни случилось, ты со всем справишься. Я поняла это, как только увидела тебя в первый раз. Но тебе и твоему ребенку понадобятся деньги, и я бы хотела послать тебе немного, ведь Крис пока не в состоянии помогать тебе, только, если можно, я хотела бы, чтобы ни он, ни его отец ничего об этом не знали. Я буду переводить деньги на счет твоего ребенка ежемесячно, надеюсь, что ты не станешь возражать. И еще я надеюсь, что когда-нибудь ты позволишь мне увидеть моего внука или внучку.

Джоан.

У нее жуткий почерк. Разбирать его — все равно что распутывать клубок нитей. Я едва понимаю эти буквы, эти слова, но почему-то мне хочется плакать, словно кто-то посреди ночи подошел к моей кровати и заботливо укутал меня одеялом.

Я могу сосредоточиться лишь на тебе, ты толкаешься внутри меня неделю за неделей, крутишься, ворочаешься. Вчера акушерка сказала, что ты уже подготовился к выходу наружу. Скоро тебе предстоит долгое, темное и страшное путешествие. Главное — не бойся. Как-нибудь справимся.

Во второй половине сентября я отправился покупать книги по списку, который мне прислали из Ньюкасла. Приятно было бродить по букинистическим лавкам и покупать истрепанные томики в истертых кожаных переплетах: Мильтона, Шелли и других поэтов, чьи имена для меня пока что ничего не значили. Эти книги за свою жизнь сменили много хозяев: их страницы пестрели подчеркиваниями и карандашными заметками, сделанными разными почерками; я вдруг почувствовал необыкновенное возбуждение при мысли о том, что стану продолжателем этих многовековых ученых штудий. Я представил себе средневековых монахов в полутемных кельях, склоняющихся над древними манускриптами, скрипение перьев по пергаменту. Среди прочего там была маленькая книжица в красной кожаной обложке: поэма «Беовульф» на англо-саксонском языке. Я купил ее, хотя ни слова не мог понять.

Вернувшись домой, я обнаружил, что за время моего отсутствия произошло нечто невероятное: к нам приехала мать. Я только вошел и уже собирался подняться к себе, когда услышал с кухни ее голос. У меня все внутри похолодело. Наверное, я испытал нечто вроде шока. Я метнулся к себе и постарался привести свои мысли в порядок. С первого этажа до меня долетал ее смех. Я не понимал, что происходит, не мог понять, откуда она здесь взялась, и почему меня так трясет при одной только мысли о том, что я ее сейчас увижу. Я не мог сообразить, как с ней поздороваться и о чем говорить. Может быть, думал я, вряд ли, конечно, но все-таки, может быть, она решила вернуться и жить с нами? Хорошо это или нет? Мне во всяком случае этого не хотелось. Я вдруг расстроился, мне стало досадно и обидно: зачем? — ведь теперь все это совершенно бессмысленно. Поздно, поезд ушел. Когда мне было лет десять, помню, я отчаянно мечтал о том, чтобы она вернулась. Зачем, спросите вы? Тогда я бы, наверное, сказал так: чтобы мой спортивный костюм был выстиран и выглажен к среде, чтобы не бегать в скаутскую группу под проливным дождем, чтобы на меня не кричали за то, что у меня пошла кровь из носа. Ну еще, может быть, чтобы отец не сидел ночи напролет, уронив голову на сложенные руки. Чтобы Гай не рыдал перед сном каждую ночь. Теперь поздно пытаться что-либо исправить.

Я сам себя не понимал. Мне же нравилось писать матери письма, разговаривать с ней по телефону, приезжать в гости, когда есть настроение. И в то же время мне невыносимо было представить, что она будет каждый день резать лук у нас на кухне, смотреть телевизор, забираясь с ногами на диван, или расхаживать по дому в отцовском халате.

Я принял душ, натянул водолазку поприличнее и спустился вниз. Из-за кухонной двери до меня доносился гул голосов, в котором смешивались возгласы и смех множества людей, но стоило мне войти, все мгновенно смолкли, словно, открывая дверь, я пришиб говорящего. Мать выглядела потрясающе. И ее парень, Дон, тоже был здесь. И отец — его голос затих последним, он что-то рассказывал о Гае и его телескопе. Я оглядел всех. Рядом с отцом стояла Джил. Я только сейчас вспомнил, что они с матерью сестры. Гай примостился на табуретке, поглядывая на кота.

— Привет, — сказал я. Я был смущен, как шестилетний ребенок, вломившийся на взрослую вечеринку.

Дон протянул мне бокал с какой-то пузырящейся шипучкой. Шампанское, судя по всему. Терпеть его не могу. Все пристально уставились на меня, и я поднял бокал:

34
{"b":"7265","o":1}