ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Роковой сон Спящей красавицы
Что такое лагом. Шведские рецепты счастливой жизни
Раньше у меня была жизнь, а теперь у меня дети. Хроники неидеального материнства
Брачный контракт на смерть
История мира в 6 бокалах
Говорите ясно и убедительно
Истинная вера, правильный секс. Сексуальность в иудаизме, христианстве и исламе
Соблазню тебя нежно
Не смогу жить без тебя
A
A

Быстро стемнело, но дождь продолжается с прежней силой. Все труднее становится разглядеть что-то за стеклами окон. Он не хочет бежать следом за ними, и не потому, что это трудно, нет, он легко мог бы и перегнать омнибус, но… Мартин опасается, что старики могут узнать его, хотя где-то в глубине души убежден: они все равно не увидят его… они будут смотреть сквозь него, словно его и не существует. Он для них — невидим.

Там, где после поворота Бродвей продолжается Десятой улицей, движение становится меньше и омнибус со стариками набирает скорость. Теперь Мартину, чтобы не отстать, приходится бежать. Напротив церкви Грейс-черч лошади переходят на рысь. Мартин понимает, что еще немного — и омнибус вырвется на широкий простор Юнион-сквер, и тогда он безнадежно отстанет, проиграв гонку. Догнав карету, Мартин хватается за поручни и вспрыгивает на подножку. С головы его слетает шляпа. Небо отсвечивает зловещим зеленоватым светом. Дождь льет как из ведра. Юнион-сквер видна как в тумане — конная статуя, несколько деревьев и кучки людей, застигнутых внезапной бурей. Неохотно, охваченный страхом, задержав дыхание, изо всех сил вглядывается Мартин в заднее стекло омнибуса… он не видит ничего, кроме сидящих внутри стариков-призраков… спина одного из них кажется ему поразительно знакомой, где-то он уже видел этот характерный наклон плеч — это же плечи его отца… над плечами иссохшая шея с неизменной жировой шишкой — незабвенная шея Огастаса, которая с детства вызывала у Мартина дрожь отвращения.

Через секунду Мартин падает на колени на мостовую. В этот момент кони, которые на миг падения почти остановились, вновь пускаются вскачь, словно кучер специально решил встряхнуть экипаж, чтобы сбросить с него молодого Пембертона. Он слышит, как кто-то громко кричит и успевает встать на ноги как раз вовремя, чтобы убраться из-под копыт лошади. Шатаясь, бредет Мартин к тротуару, из носа течет кровь, кожа с рук содрана, одежда его испачкана и порвана, но он не замечает ничего вокруг себя. С безмерной тоской смотрит он вслед удаляющемуся омнибусу и шепчет: «Отец! Отец!» Вся невостребованная в свое время любовь вспыхнула в нем в эти минуты прозрения и веры.

— Отец! Отец! — слабым тенорком закончил свой рассказ доктор Гримшоу. Он произнес эти слова едва дыша, настолько вжился он в роль Мартина.

Глава седьмая

Теперь я, по крайней мере, точно знал, почему рукопись, которую мой независимый журналист принес в редакцию «Телеграм», была забрызгана кровью. Будучи профессионалом, я не мог позволить себе размышлять о страданиях и душевных муках Пембертона. Я просто предположил, что они имели место — это могло либо повысить ценность информации, которую мне удалось бы собрать, либо исказило ее, либо позволило разложить на составляющие… На самом деле то, что увидел Мартин в тот вечер, было не первым — как бы удачнее выразиться? — видением. Первое случилось с Мартином за месяц до того, о котором я узнал от доктора Гримшоу, то есть в марте. Произошло это во время обильного снегопада. Об этом видении Мартин тут же поведал своей невесте Эмили Тисдейл. Но отношения между ними, как я уже говорил, были сложными, и она не поверила ни одному его слову.

Но к Эмили Тисдейл я еще вернусь в своем месте.

Закончив рассказ, Гримшоу некоторое время сидел молча и приходил в себя. Я не стал мешать ему. Когда он отдышался, я спросил, какова была его реакция на рассказ Мартина.

— Вы сказали ему, что он просто обязан был обратиться с этим именно к вам?

— Да, кажется, именно так я и сказал. Я почувствовал невероятное сострадание к этому человеку, хотя, сказать вам честно, никогда не любил Мартина Пембертона. Я считаю, что его отношение к отцу всегда было попросту бессовестным. Он был одержим духом противоречия, постоянно ко всему придирался. Так он вел себя со всеми и всегда. Я думаю, что для него прийти ко мне и постучаться в двери церкви Святого Иакова было признаком глубочайшего отчаяния. Очевидно, неожиданное видение отца стало мучительным ударом по его самосознанию. Призрак оделся в плоть и кровь от сознания Мартином своей вины перед отцом. Думаю, что этот эпизод был первой попыткой, возможно спонтанной, обрести прощение. Я не психиатр, но верю в исцеляющую силу пасторского утешения. Передо мной возникла достижимая цель, это была возможность послужить Христу. А вы как думаете, зачем бы еще мог прийти ко мне этот молодой человек? Я спросил его, запомнил ли он, как выглядел омнибус.

— Это был обычный белый экипаж муниципальной транспортной службы.

«Очень необычно, что в экипаже такого сорта сидели совершенно одинаковые по социальной принадлежности люди, — сказал я ему. — В общественном транспорте ездят все, независимо от социального положения».

«Конечно, вы правы, — проговорил он и засмеялся. — Может быть, это был сон? — Он потер лоб. — Да, я слышал, что бывают сны, от которых течет кровь».

«Нет, вы не спали, и это не сон, — возразил я. — Возможно, экипаж был нанят каким-то обществом или организацией. Тогда можно объяснить, почему в омнибусе сидели одни старики. И ваше падение было истинной реальностью, это я вижу своими глазами».

«Я очень вам благодарен». — На его лице снова появился румянец. Он слушал меня очень заинтересованно.

«Что касается стариков. — продолжал я, — то старики везде есть старики. Они сидя засыпают при каждом удобном случае, они способны уснуть на самой красноречивой проповеди, это я могу утверждать на собственном опыте».

«Согласен. — Он нахмурился и потер виски. — Но это не имеет отношения к моему отцу».

«Ваш отец или его образ в темноте, за пеленой дождя… Единственное, что я могу вам сказать, — это то, что согласно христианской традиции воскрешение из мертвых — исключительное событие и пока наблюдалось только однажды за всю историю». Видите ли, я думал, что немного юмора не повредит. Я думал, что он оценит шутку, но Мартин остался в своем репертуаре. Он поднялся и, глядя на меня, торжественно произнес:

«Прошу меня простить, преподобный, но вы не кажетесь мне таким дураком, как большинство ваших коллег. Я очень волновался, не из тех ли вы пасторов, которые тайно посещают спиритические сеансы. Но ведь вы не ходите туда, правда?»

«Нет, не хожу, можете мне поверить на слово».

Он кивнул.

«Я просто счастлив, узнав об этом обстоятельстве. Когда-нибудь мы с вами поболтаем. А пока скажите мне, не думаете ли вы, что я видел призрак?»

«Нет, это был не призрак, — ответил я, твердо решив придерживаться своей точки зрения. — Я думаю, объяснение тому, что вы видели, следует искать в вашем прошлом».

От этих слов он пришел в ярость.

«В состоянии моего ума? — хотели вы сказать? Моего бедного, измученного ума? На поиски нам следует направиться туда, я правильно вас понял? — Он оперся кулаками о стол и приблизил вплотную к моему лицу свое, искаженное злобой. Он пытался меня запугать, вел себя как уличный хулиган, как последняя нью-йоркская шпана. — Ищите, если хотите, преподобный. Когда найдете, дайте мне знать». — После этого он рывком распахнул дверь и ушел.

Преподобный Гримшоу закончил свой рассказ. Принесли чай. Доктор разлил горячий напиток и поставил передо мной мою чашку. Я нисколько не сомневался в правдивости его рассказа. Это было точное описание действительного происшествия. Он был жертвой и поэтому запомнил все от первого до последнего слова. При воспоминании об этом беднягу до сих пор, видимо, мучил страх — когда он нес мне мою чашку, она звонко стучала о блюдце. В Мартине всегда чувствовалось столкновение культур, таковы были издержки его натуры — он всегда приносил с собой все те бури, которые бушевали в его душе, и он никогда не пытался этого скрыть. С его стороны было, конечно, непростительной жестокостью поднимать такой скандал в доме старого священника. Но Мартин так хотел, чтобы его убедили в том, что его видение — чистой воды иллюзия. «Вы скажете то, что считаете нужным, и тогда я, возможно, снова буду спать по ночам». Когда же все было сказано, Мартин обрушил свою неудовлетворенность на голову пастора.

10
{"b":"7299","o":1}