ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Младший Брат сидел, положив руку на ручку кресла и подперев голову. Указательный палец упирался в висок. Он смотрел на своего шурина. "Ты что, собираешься застрелить его?" – спросил он. "Я собираюсь защищать свой дом, сказал Отец. – Здесь его ребенок. Если он сделает ошибку и придет к моим дверям, я тут за него возьмусь". – "Да почему же он должен сюда прийти, проговорил МБМ бешеным голосом, – ведь это не мы осквернили его машину". Отец посмотрел на Мать. "Утром я пойду в полицию и расскажу им, как этот сумасшедший убийца был гостем в моем доме. Я расскажу им и то, что мы здесь держим его ублюдка". Младший Брат заговорил, дрожа: "Я думаю, что Колхаусу Уокеру Младшему будет приятно, если ты расскажешь полиции все, что ты знаешь. Ты можешь рассказать им, что он – тот самый негр-маньяк, чей автомобиль лежит на дне Пожарного пруда. Ты можешь рассказать им, что он тот самый парень, что был у них и подал жалобу на Уилла Конклина и его живодеров. Ты можешь рассказать, что это тот самый черный сумасшедший убийца, который недавно стоял на коленях у кровати умирающей от ран. Ты не забыл? Напомнить?" Отец сказал: "Надеюсь, я не совсем понял тебя. Надеюсь, ты не защищаешь эту дикость? Кто виноват в Сариной смерти, кроме него самого? Кроме его проклятой черномазой гордыни? Небо свидетель, чем можно оправдать убийство людей и разрушение собственности?" Младший Брат вскочил столь резко, что стул его упал. Бэби проснулся и заплакал. МБМ был бледен и дрожал. "Что-то я не слышал подобной выспренности на Сариных похоронах, – воскликнул он. – Я не слышал тогда, чтобы ты говорил, что смерть и разрушение собственности непростительны".

Между тем Колхаус Уокер уже сам сделал кое-что для опознания собственной персоны. Оказалось, что через час после взрыва он сам, или другой чернокожий, оставил нужные письма в редакциях двух местных газет. Посовещавшись с полицией, редакторы решили не печатать их. Письма были написаны твердой рукой, и говорили они о событиях, приведших к атаке на пожарную команду. "Я хочу, чтобы презренный брандмейстер предстал перед моим судом. Я хочу, чтобы мой автомобиль был возвращен мне в его изначальной кондиции. Если эти условия не будут удовлетворены, я буду убивать пожарных и поджигать станции без устали. Если понадобится, я разрушу весь город". Издатели газет и полицейские чины решили, что в интересах общественного благополучия лучше не публиковать этих писем: одно дело одинокий маньяк, бунт – это другое дело. Отряды полиции, не поднимая шума, прочесывали негритянские кварталы и спрашивали о Колхаусе Уокере Мл. В соседних городах проводилась такая же операция. Отовсюду поступали одинаковые рапорты: это не из наших негров, это не наш.

Утром Отец на трамвае отправился в город. Он решительно прошагал по ступеням муниципалитета как известный и уважаемый член общины. Исследователь. Флаг, трепещущий на куполе здания, был, между прочим, его даром этому городу.

III

29

Родитель родился и вырос в Уайт-Плэйнс, штат Нью-Йорк. Он был единственным ребенком. В памяти остались пятна света и теплые дуновения летних дней в Саратога-Спрингс. Сады с дорожками отборного гравия. Он прогуливался со своей мамой мимо ярко выкрашенных больших отелей. Она была слабенькая женщина и умерла, когда ему было четырнадцать. Родитель посещал Гротон, а потом Гарвард. Штудировал немецкую философию. Зимой второго курса его занятиям пришел конец. Родитель Родителя, то есть Отец Отца, разбогател в Гражданскую войну, а затем усердно начал уничтожать свое состояние в далеко не блестящих по мудрости спекуляциях. Наконец состояние испарилось. Старик был из тех, кто не унывает в беде. Уверенность его росла с каждой потерей. В банкротстве он вообще казался сияющим триумфатором. Он умер внезапно, так и не потеряв своих совершенно необоснованных надежд. Его кипучесть, постоянный "завод" породили в одиноком сынке противоположные качества – осторожность, трезвость, усердие и хроническую меланхолию. Вступив в наследство, он вложил оставшуюся кучку долларов в маленькое производство фейерверков, принадлежавшее одному итальянцу. В конечном счете он завладел этим бизнесом, расширил продажу, купил фирму, производящую флаги, и зажил вполне комфортабельно. Он обеспечил себе даже армейские заказы во время филиппинской кампании. Он гордился своими успехами, но никогда, однако, не забывал, что учился в Гарварде. Он слушал лекции Уильяма Джеймса о принципах современной психологии. Страстью его стали исследования: он хотел избежать того, что великий Джеймс называл комплексом неполноценности перед самим собой.

Ныне каждое утро он просыпался с ощущением смертности своего существования. Он спрашивал себя, на чем была основана его мгновенная неприязнь к Колхаусу Уокеру – то ли на цвете его кожи, то ли на самом факте его ухаживания, сватовства, на той зыбкости всех стремлений этого человека, которая предполагает, что лучшее в жизни еще впереди. Отец замечал уже возрастные крапинки на тыльной стороне своей руки. Он ловил себя на том, что переспрашивает людей в беседе. Мочевой пузырь, казалось, постоянно жаждал опорожнения. Тело Матери не вызывало больше похоти, но лишь тихое признание. Он восхищался его формой и нежностью, но не воспламенялся больше. Он даже заметил, что она отяжелела в плечах. Когда после его возвращения из Арктики жизнь вошла в свою колею, они как-то незаметно соскользнули в нетребовательное компанейство, в котором он иногда чувствовал, что жизнь проходит мимо, а он остается лишь наблюдателем событий. Он находил безвкусицей ее хлопоты и суету в связи с замужеством черной девчонки. Теперь же, после Сариной смерти, он видел, что горе Матери направило всю ее заботу исключительно на цветного ребеночка.

Он не мог не признать, что испытал некое удовлетворение, отправляясь в полицию, хотя и понимал, что это не очень-то, не вполне достойное чувство. Быть может, компенсируясь, он представил Колхауса как мирного человека, сведенного с ума обстоятельствами жизни. Точно тот самый аргумент, который выдвигал дома Младший Брат. Отец подтвердил все факты, изложенные в письме Колхауса. Он был пианистом, сказал Отец в прошедшем времени. Он был всегда любезен и корректен. Полиция серьезно кивала. Им хотелось бы знать, ударит ли ниггер еще раз, вот главное. Отец высказался в том духе, что если уж Колхаус избрал этот путь, он будет идти им со всей решительностью и настойчивостью. Именно базируясь на показаниях Отца, полиция и начала организовывать оборону. По всем пожарным командам была расписана стража. Главные дороги были взяты под контроль. В штабе повесили карту, указывавшую размещение сил порядка. Полицейский департамент Нью-Йорка послал своих детективов в Гарлем.

Отец ждал критики со стороны полиции, однако ее не последовало. Они смотрели на него как на эксперта, знающего характер преступника. Они приветствовали каждый его приход и просили его участвовать в совещаниях. Зеленые стены полицейской штаб-квартиры – наверху светлые, ниже пояса темные; в каждом углу плевательница – культура. Отец согласился всегда быть под рукой, хотя это было самое деловое время года. Все товары, ракеты, искровики, римские свечи, хлопушки и бомбы нужно было доставить вовремя, к праздникам Четвертого июля. Он беспрерывно курсировал между своим офисом и полицией. К своему отвращению, он оказался в постоянной компании с шефом "Эмеральдовского движка" Уиллом Конклином. От брандмейстера всегда разило, как из помойной ямы, тяжкая участь дичи под прицелом превратила его цветущую ряшку в кусок вареной телятины. Однако он был довольно настырным. Лез ко всем с советами сногсшибательной мудрости: "Выкурить всех черномазых в округе – вот что надо сделать". Полиция вяло над ним подсмеивалась: "А вот взять да отдать тебя, Уилли, тому бычку-дурачку, а? По крайней мере, сразу станет тихо, а?" Конклин не понимал шуток: "Неужели мы не вместе, хлопцы? Да неужто вы такие жестокие, хлопцы?" – "Уилли, – сказал начальник, – нам пришлось ждать, пока сам черный не сказал нам, что кто-то из твоих пропойц заварил всю эту кашу, понял, тупая твоя башка, а ты еще тут задаешь вопросы".

32
{"b":"7300","o":1}