ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— 5 —

В драме имелось еще одно действующее лицо, которому еще только предстояло выйти на сцену. К 29 августа Рене-Пелажи вернулась в Ла-Кост. Туда же прибыла и мадам де Монтрей, которая, дабы спасти дочь и зятя, организовала подкуп Роз Келлер. Она обладала возможностями помочь Рене-Пелажи замять скандал в Марселе, но пока к общему решению они не пришли. Похоже, период благосклонного отношения к Саду миновал. Долгий путь из Эшоффура по лесам и полям до южных красот Ла-Коста мадам де Монтрей проделала для того, чтобы находиться рядом с дочерьми, но по прибытии обнаружила, что младшая сбежала в Савой вместе с виновником последнего скандала.

Имя Монтрей, связанное с именем дома Садов, отныне оказалось запятнано слухами об оргии и убийстве. У матери семейства имелись все основания чувствовать себя обманутой, поскольку все ее надежды на моральное вознаграждение и будущую славу для Рене-Пелажи и детей испарились. Что касалось Анн-Проспер, то какое будущее могло ожидать девушку на ярмарке невест из-за ее скандальной связи с мужем ее сестры? Несмотря на прохладу северного лета и зимние дожди, мадам де Монтрей кипела от возмущения, да и было отчего. Саду уже исполнилось тридцать два года, и он являлся главой одного из величайших семейств Франции. Но даже по самой снисходительной оценке, маркиз вел себя как самый, что ни на есть, развратный и беспутный недоросль. В самом деле, если список его проступков, включавший отравление, содомию, физическое надругательстро и инцест, соответствовал действительности, то он превосходил все — самые худшие — представления о безнравственности.

Такого мнения придерживались дома в Эшоффуре и на рю Нев дю Люксембург в Париже. Но отношение мадам де Монтрей к своему зятю складывалось не только из этого. Присутствовала еще одна деталь, которая стала определяющей. В первые годы замужества дочери она питала к нему слепое обожание, сменившееся пониманием и, наконец, переросшее в настороженность. Ввиду того, что ее любовь и понимание оказались отвергнуты, отношение к Саду приняло открыто враждебную форму. Дружбу с аббатом де Садом и другими членами его семьи де Монтерей сохранила, понимая — они в такой же степени являются жертвами поведения молодого правонарушителя, как она сама и ее муж. Теперь только следовало выяснить, является ли ее зять испорченным преступником или же он совершает свои дела в состоянии безумия. Но, независимо от ответа, подходящее место для его пребывания не вызывало большого сомнения.

К осени 1772 года Сад вместе с компаньонами обосновался в Савойе, близ Шамбери. Он по-прежнему называл себя граф де Мазан, но его истинное имя едва ли оставалось предметом тайны. Обнаружить его местопребывание не представляло никакого труда. Анн-Проспер приезжала в Ла-Кост, откуда, несомненно, снова возвращалась к своему зятю в Савой. Любой, кто не поленился бы проследить за ней, смог бы найти беглеца. Начало казаться, что общественное негодование схлынуло и интерес к его поимке и наказанию поувял.

До тех пор пока он находился вне пределов досягаемости французской законодательной машины, едва ли стоило прилагать сколько-нибудь значительные усилия, чтобы усадить его на скамью подсудимых. Но мадам Монтрей мыслила иначе, тем более, что только так его можно изолировать от дочерей. За помощью она обратилась к герцогу Аквилонскому, министру иностранных дел при Людовике XV. Выслушав ее рассказ, он пригласил сардинского посланника в Париже, графа Ферреро де ла Мармора, которому сообщил о разыскиваемом преступнике, проживающем под именем графа де Мазан близ Шамбери. Франция будет многим обязана, если королевство Сардинии, или; по крайней мере, его континентальное герцогство Савой, арестует негодяя и на неопределенный срок упрячет за надежные тюремные стены. «Семья этого человека очень обеспокоена и рассчитывает на надежную изоляцию, поскольку ум его расстроен и есть все основания для опасения, что он рискнет вернуться во Францию или учинит новые безумства в Савойе». Содержание безумца в стенах надежного замка не будет стоить жителям Савойя не гроша, поскольку семья намеревается присылать деньги на его еду и содержание». Никакого суда, выдачи иностранному государству или публичного скандала допускать не следовало. Граф де Мазан, он же маркиз де Сад, должен оказаться в заточении и с течением времени исчезнуть из памяти современников.

Когда герцог Аквилонский представил суть вопроса в подобном свете, правительство Сардинии сочло необходимым оказать услугу могущественному соседу. В ночь 8 декабря 1772 года дом близ Шамбери окружили солдаты. Граф де Шаван с двумя офицерами прошел внутрь. Там они нашли Сада и двух его слуг, Латура и Ла Женесса. Анн-Проспер нигде не было. Маркиз оказался застигнут врасплох. Он не оказал сопротивления и без слов сдал находившееся при нем оружие, шпагу и два пистолета. На другое утро его доставили в крепость Миолана, расположенную на вершине высокого холма над долиной Изера. Мощные, крепкие башни как нельзя больше соответствовали мрачному скалистому ландшафту, на который смотрели бойницы. Сада поместили в камеру, откуда открывался вид на дальние Альпы, после чего его оставили наедине с собственными мыслями.

Маркизу не потребовалось много часов, чтобы оценить тяжесть своего положения. Его не обвиняли ни в каком преступлении, и никто не собирался выслушать его. Если ему не удастся ничего придумать для своего спасения, придется провести в Миолане все свои дни, вплоть до последнего вздоха. Его судьба находилась в руках тех, кто в своих действиях не отчитывался ни перед каким судом. И жаловаться на предпринятые ими меры некому. Ничто — ни его арест, ни появление в тюрьме — не позволяло думать, что в заточении он проведет всего несколько месяцев, как это произошло в Пьер-Ансизе. В любом случае, если ему обратиться к французским властям, его будет ожидать нечто пострашнее заключения в Миолане.

Сад попытался внушить сардинским властям мысль, что он является невинной жертвой преследования могущественных сил во Франции. Если бы ему поверили, то могли бы освободить. Он начал писать письма губернатору Шамбери, графу де ла Туру, в которых твердил о своей невиновности. Возможно, со временем его протесты и будут замечены. В противном случае ему придется бежать. Но любой план побега осложнялся проблемой нравственного порядка. Сад, по крайней мере, внешне, являлся офицером и дворянином, которого не запирали, как какого-нибудь пьяного солдата. Маркиз подписал обязательство — не намереваясь соблюдать его, — дав обещание, что не будет предпринимать попыток к бегству. В ответ он попросил предоставить ему слугу для ухода за ним и разрешить переписку с семьей. Соглашение было достигнуто. Инстинктом старого каторжника он чувствовал: труднее всего добиться первой привилегии, все остальное пойдет уже как по накатанной дороге. Маркиз написал графу де ла Туру, указав на затруднения с небольшой суммой денег, необходимой для уплаты долгов, сделанных в заключении. Еще он хотел купить часы. Позже Сад заметил, что средства ему нужны не на часы, а на погашение карточных долгов, так как в тюрьме он играл в карты с бароном де л'Алле де Сонжи, более опытным и профессиональным преступником, чем маркиз. В скором времени барон полностью очистил карманы Сада, чему вряд ли стоит удивляться.

В тюрьму де Сонжи попал за ряд преступлений. Его послужной список включал попытку убийства и призыв организовать тюремный бунт. Он считался азартным игроком и превосходно владел шпагой — вальяжная фигура и единственный человек среди заключенных Миолана, с кем Сад мог подружиться. Они встречались в тюремной комнате, где заключенные проводили дневное время и имели возможность общаться и разговаривать друг с другом. Маркизу также была дарована привилегия гулять в саду, но его расположение исключало любую возможность побега.

За отношениями Сада с бароном де л'Алле де Сонжи наблюдал начальник тюрьмы. Как это часто бывает, азартные игры не обходятся без ссор и подозрений; таким образом, оба заключенных вскоре совершенно разругались. Между ними едва не произошла драка, когда Сад обвинил барона в шулерстве. Де Сонжи слыл большим специалистом в карточной игре, называемой «фараон». Она давала такие возможности для мошенничества, что одно время ее даже запрещали в Англии. От игроков требовалось угадать карты в той последовательности, в которой они будут раскрываться банкиром. Эту игру специально придумали для того, чтобы опустошать карманы новичков. Полковник Эдмунд Филдинг, отец писателя, играя в «фараон» впервые, в Кофейном доме принца в 1718 году в течение нескольких минут лишился 500 фунтов. Возможности одурачить противника были буквально безграничны. Сад вскоре сообразил, что стал жертвой обмана. Еще он обвинил барона в подлом использовании лакея Латура, содержавшегося в тюрьме вместе с Садом: де Сонжи заставил молодого человека подписать векселя для уплаты долгов, наделанных при игре в карты с жуликоватым аристократом.

34
{"b":"7325","o":1}