ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Княгиня Ольга. Зимний престол
Найди точку опоры, переверни свой мир
Во имя любви
Аврора
Харизма. Как выстроить раппорт, нравиться людям и производить незабываемое впечатление
Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере
Живи легко!
Лучшая неделя Мэй
Тьерри Анри. Одинокий на вершине
Содержание  
A
A

Последовали кровавые расправы над священниками, учиняемые самозванными палачами, ставшими во главе толпы. Повстанцы начали открывать тюрьмы. Но цель их состояла не в освобождении заключенных, а в том, чтобы вершить скорый суд. В ход пускались ножи и секиры мясников, жертвами которых стали не только мужчины, но и женщины. Вскоре такие места заключения, как Бисетр и Сальпетриер, превратились в настоящие бойни. Короля и королеву временно пощадили. Но подругу королевы, принцессу де Ламбалль, которая, по слухам, являлась сексуальной партнершей Марии-Антуанетты, выволокли на площадь и отдали на суд линча. Одним ударом сабли ей отрубили голову и, надев на пику, поднесли к окнам королевы. Несколько часов обезглавленное тело принцессы обезумевшие от пролитой крови мужчины и женщины таскали по улицам города. Палач отрубил ее груди и вульву, которую на потеху толпе надел, как усы. Отсекая наружные половые органы, он радостно приговаривал: «Проститутка! Но теперь в нее уже никто не сунется!» Так в действительности выглядело то, что после трех лет нового порядка лицемерно называлось «строгим судом народа».

Реальность в самом зловещем своем проявлении в виде кровавых сцен на улицах и в тюрьмах превзошла самые жестокие описания садовской прозы. Если бы он на самом деле был одержим фантазиями, присутствующими в его романах, и стремился бы наполнить их материальным содержанием, придумать более подходящего момента просто невозможно. Находясь на службе у новой Революции, во имя справедливости Сад мог бы высечь ни одну дюжину женщин. Если кровавая резня вызывала у него тошноту, он мог бы приказать, чтобы выбранные им жертвы были наказаны, как это делали другие. Маркиз не пошел этим путем, но и не оставил без внимания поведение тех, кто избрал этот способ совершения правосудия. Он сделал вывод, что их политическими руководителями двигала всего лишь жажда власти и реализации тех возможностей, которые эта власть им сулила. Все было направлено на удовлетворение секретных страстей и пороков.

«Ничто, — писал Сад Гофриди после резни, — не в силах сравняться с теми ужасами, что творились».

Как бы не относился он к религии, но он оплакивал смерть зверски убитых священников, особенно архиепископа Арльского, «наиболее добродетельного и уважаемого из людей». Учитывая опыт Сада во время Революции и его личную реакцию на все происходившее, жестокости, описываемые в «Жюльетте», предстают скорее как басни с моралью, чем сексуальной приманкой. Но и здесь не обошлось без элемента двусмысленности. В рукописи Сада, где он рассказывает об ужасах резни, присутствуют добавленные между строк слова: «но они были справедливы». Почему? Иных высказываний относительно справедливости беспримерной бойни у маркиза не имеется. Не исключается, однако, возможность, что добавку эту он сделал, дабы обезопасить себя на тот случай, если письмо будет вскрыто кем-то еще, кроме Гофриди.

Другие свидетельства отношения Сада к происходившему проявятся в начале 1793 года, когда он будет назначен присяжным революционного трибунала, и июле того же года выдвинут на должность председателя суда. В сардоническом письме Гофриди он предупредит своего адвоката о присылке денег; в противном случае пусть ожидает вынесения смертного приговора. Но его мрачная шутка едва ли нашла одобрение. В январе взошел на эшафот Людовик XVI, в октябре за ним последовала Мария-Антуанетта. По мере того как не удавшийся эксперимент по установлению конституционной монархии переходил в террор, количество доносов и казней разрасталось, словно снежный ком. В ситуации 1793 года положение Сада в роли судьи выглядело необычным, если не сказать уникальным. Маркиз сам оказался в тени гильотины. Несмотря на то, что когда-то высек Роз Келлер и являлся участником марсельского скандала, несмотря на торжество злодеев и убийц в его романах, сам он из моральных соображений был противником высшей меры наказания. Его точка зрения не лишена целесообразности, поскольку Сад утверждал, что всякое наказание бессмысленно и омерзительно, если не направлено на перевоспитание преступника. В те дни, когда кровь текла рекой, он проповедовал гуманизм и стоял за мир и порядок. Мрачные, полные драматизма сцены жестокости, двигавшие действие в его повествованиях, казалось, ушли на второй план. Для них не могло быть места в мыслях маркиза, пока не минует политический кризис. Его соратники-присяжные не могли не заметить, что в тех случаях, когда представлялась возможность, Сад прилагал максимум усилий, чтобы установить невиновность представших перед трибуналом людей. В своем стремлении спасти таких людей от обычного для подобных случаев смертного приговора он вел себя «непатриотично».

Его поведение, естественно, не вязалось с репутацией монстра, проделавшего непотребные вещи с Роз Келлер и Мариэттой Борелли и ее компаньонками. Но Сад продолжал в том же духе и подверг себя смертельной опасности. 6 апреля на собрании секции Пик он столкнулся со своим тестем, президентом де Монтрей. Они не виделись пятнадцать лет, и теперь старик отчаянно пытался сыграть роль лояльного республиканца. «Я предвижу момент, когда он пригласит меня к себе домой», — лаконично заметил Сад по этому поводу. 13 апреля, сообщив Гофриди о получении должности присяжного революционного трибунала, он добавил, что к нему наведывался Монтрей. Их роли самым невероятным образом поменялись. Опальный вершитель судеб старого режима и его семья являлись наиболее подходящей мишенью для доноса и самыми первыми кандидатами на гильотину. Старый судья пришел просить защиты у нового. Разоблачение могло последовать с минуты на минуту. Маркиз выбрал исключительно опасный объект для проявления милосердия.

Несмотря на требования кровопролития, имелся список семейств, попадавших под защиту нового режима, которым не грозила сиюминутная опасность быть признанными врагами Революции. К этому списку, по своему собственному усмотрению, Сад добавил Монтреев. «Такой будет моя месть им», — заметил он. Вероятно, именно это помилование стало основной причиной конфликта с властями. Коллеги внимательно наблюдали за ним, и их неодобрение его «умеренности» росло. Более того, в комитет общественного спасения начали поступать сообщения о том, что бывший маркиз де Сад виновен в подрыве политической философии. В частности, он высказался о небесном рае на земле, который намеревалась установить их тирания, как «непрактичном». Тогда был сделан вывод, вероятно, небезосновательный — маркиз надел революционную мантию лишь для того, чтобы спасти собственную шкуру, и с первого дня работал против нового правления. В его адрес посыпались замечания самого зловещего толка.

— 3 —

В годы, последовавшие за неудавшимся бегством королевской четы, Сад, снискавший репутацию автора художественных произведений, продолжал привлекать к себе настороженное внимание властей. Как писатель, Сад был, в основном, знаком современникам по двум романам, вышедшим в свет после его освобождения из Шарантона. Первый из них давал пищу для размышлений пуристам Революции, а также цензорам бывшего режима. Выйдя из заключения в возрасте пятидесяти лет, маркиз не потерял надежды увидеть на подмостках парижской сцены хотя бы одну из своих пьес и хотя бы одну книгу опубликованной. Он предложил «Алину и Валькура», а также версию «Злоключений добродетели» Жируару, молодому издателю, который также выпустит его «Послание французскому королю» после несостоявшегося бегства в Германию.

Насчет «Злоключений добродетели» Жируар сомневался, хотя понимал, что в то время, когда первая фаза Революции провозгласила свободу прессы, роман мог бы лечь в основу бестселлера. В тот момент опасность со стороны цензуры не грозила. В любом случае, история читается несколько скучновато. Возможно, Сад решится переработать ее, добавить подробности сексуальных истязаний героини. Жируар к числу революционеров не относился, скорее считался монархистом, но в случае с «Жюстиной» коммерческий нюх не обманул его.

К июню 1891 года, непосредственно перед исчезновением короля из Парижа, на стол редактора лег пересмотренный роман, который назывался: «Жюстина, или Несчастья добродетели». В письме адвокату Рейно маркиз пояснял, что по настоянию Жируара «подперчил» книгу, и предупреждал лучше не читать ее в нынешнем виде, а подвергнуть сожжению. Еще он признался своему корреспонденту о возможном отказе от авторства, если вдруг его имя приплетут к этому роману. На протяжении жизни Сад трижды публично и множество раз в узком кругу отрекался от причастности к этой «непристойной книге». Возможно, сей шаг имел смысл в политической обстановке 1791 года, тем более, что он рассчитывал найти место куратора музея или библиотеки. С другой стороны, может быть, маркиз просто чувствовал испорченность раннего варианта с его чисто философской подоплекой в угоду стремительного коммерческого успеха. Естественно, он нуждался в деньгах после стольких лет разочарования в удовлетворении. Все это принесла ему публикация его большого труда.

61
{"b":"7325","o":1}