ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Чукаш Иштван

Как я стал киноактером

Иштван Чукаш

КАК Я СТАЛ

КИНОАКТЕРОМ

Перевод Д. Мудровой

Повесть "Как я стал киноактером" написана от лица мальчика, впервые снявшегося в кино. Три другие повести - сказочные. Они объединены одними и теми же героями и рассказывают об их веселых приключениях.

В ночь накануне того дня, когда я стал киноактером, мне приснился очень странный сон. Действительно очень странный. Мне снилось, что директор мясного магазина стал круглым, как воздушный шар. Пока что в моем сне нет ничего странного: каждый на улице Надрагуя знает, что директор мясного магазина очень любит поесть. Он все время пощипывает то копченую колбасу, то вареную, то грудинку, то корейку. Это ни для кого не секрет. Целый день из мясного магазина слышны жалобные вздохи: "Еще вот этот кусочек копченой колбаски - и всё! Еще вот этот кусочек корейки - и больше ни-ни!" А в моем сне директор мясного магазина растолстел сразу, будто его надули, как воздушный шар. А когда раздуваться было уже некуда, он начал медленно подниматься вверх. Так медленно, что прежде чем совсем оторваться от земли и подняться в воздух, он немного покачался на кончиках пальцев, как это делают балерины по телевизору. Я стоял совсем близко и с удовольствием наблюдал за делающим балетные на и болтающим ногами директором. В какой-то момент я даже слегка позавидовал ему: вот бы так полетать! Но потом я ему уже не завидовал: директор мясного магазина совсем не радовался полету, он жалобно смотрел вниз и стонал: - Ну сделай же что-нибудь! Не глазей, как баран на новые ворота! Слышишь?! Я слушал и думал, что, находясь в таком затруднительном положении, можно было быть и повежливее. Но я проглотил обиду и стал ломать голову: как бы ему помочь? Там, на месте, я так ничего и не придумал, и это не удивительно, ведь не каждый день увидишь летающего директора мясного магазина! А стонущий воздушный шар снова кричал мне: - Принеси из магазина гири! Слышишь? - Слышу, слышу, - проворчал я и, дважды сходив в магазин, притащил две пятидесятикилограммовые гири. - Сколько килограммов ты принес?! - крикнул мне воздушный шар. - Сто килограммов! - сказал я. - А я вешу сто двадцать! - охнул воздушный шар, но вдруг замолчал, потому что, несомненно, подумал, что сейчас не может весить сто двадцать килограммов. Я привязал к ручкам гирь веревку, а другой ее конец подбросил вверх. Директор мясного магазина поймал его, как якорный канат, и на какое-то мгновение остановился в воздухе, как неповоротливый авиапапка. (Я знаю, что правильно это судно называется авиаматка, но не могу же я так сказать о директоре мясного магазина!) Вот так он и кружил в воздухе вокруг веревки, будто вылавливал мину, и не мог спуститься, потому что был легче воздуха. - Эй, послушай! - кричал он будто в глубину. - Ничего не придумал? Была у меня одна идея, и я как раз раздумывал, не сказать ли ему о ней. Но не осмелился. А вероятно, это была бы неплохая мысль. Я подумал, не передать ли ему по веревочной почте касторку. Конечно, она противная, но мне всегда помогает. Вслух же я предложил совсем слабую, второсортную идейку: - Я вызову по телефону пожарных! - Набирай "ноль пять"! - крикнул он мне вниз. - Знаю, - ответил я. Я зашел в мясной магазин и вызвал по телефону пожарных. Дальше сон был уже не таким интересным. Пожарные вышли из машины, растянули брезент и приказали директору мясного магазина: "Прыгай!" Но он лишь почесал голову и тихо застонал, а потом показал на лестницу. - Ага! - сказал один из пожарных, - Здесь особый случай! Он выдвинул вверх лестницу. Директор мясного магазина ухватился за самую верхнюю ступеньку и подал знак, чтобы опускали лестницу. Спустившись на землю-матушку, он пожал руки пожарникам, а немного подумав, и мне, зацепил пальцами гири и, грузно ступая, отправился домой. Уехали пожарники. Я тоже пошел домой. Почему я рассказываю об этом сне? Да потому, что впоследствии, возможно, именно благодаря ему я стал киноактером! "Кто умеет так здорово врать, сказал дядя режиссер, - у того есть фантазия!" Но это было потем, а сначала мне нужно было проснуться. Проснулся я оттого, что мой старший брат тряс меня за плечо, потому что я будто бы стонал и бормотал во сне. Пока мы немного поспорили с ним об этом, солнце заглянуло в окно и уже не было никакого смысла опять ложиться спать. Брат громко вздыхал, говоря, что это настоящий сумасшедший дом, что он не может выспаться, хотя у него каникулы и можно спать сколько угодно, да только кое-кто превращает родительский дом в бесплатный цирк! Я не отвечал ему: пусть себе поворчит. Но потом не удержался и вставил: - Рано вставать полезно для здоровья! - Ты даже это знаешь? - спросил он подозрительно ласково. - Кто рано встает, тому бог подает! - выпалил я с ходу. И едва успел увернуться от летящей в меня подушки. Пролетев значительную часть пути и сбив со стены фотографию, она повисла на гвозде, будто собираясь отдохнуть. На той фотографии был изображен я в двухмесячном возрасте. Мне не было жаль ее. Брат нетерпеливо потянул подушку, она порвалась, и в комнате начался настоящий февральский снегопад. Я не стал ждать, что будет дальше, и, насвистывая, как веселая иволга, отправился на кухню. От раннего пробуждения я чувствовал себя легко и радостно. После завтрака, отправив в рот два зеленых грецких ореха из варенья, я вышел на.улицу. Я сразу заметил первого помощника режиссера. Тогда я еще, конечно, не знал его имени. Оно у него такое, что язык сломаешь. Но и без этого его внешность была достаточно заметна. Во-первых, он нацепил на нос маленькие темные очки в проволочной оправе, какие носят слепые. Я даже посмотрел, куда он подевал белую палку, но не нашел ее, зато увидел огромную книгу в зеленом переплете, которую он тащил с трудом. Кроме того, вокруг шеи он небрежно повязал платок: совсем как у лошади, запряженной в свадебную карету. (Это я потом услышал от тети, торгующей в табачном киоске, и вписал сюда, потому что действительно очень похоже!) Брюки его подпоясывал широченный ремень, напоминающий бандаж для страдающих грыжей. (Это тоже сказала тетя из киоска!) Брюки красные, рубашка черная, к босым ногам ремешками привязаны кожаные подошвы - словом, не заметить его было просто нельзя! Он шнырял по нашей улице Надрагуя и все рассматривал, иногда заглядывая в свою огромную книгу. Помощник режиссера направлялся в мою сторону. Я с интересом ждал, что будет дальше. Чтобы мое любопытство не слишком бросалось в глаза, я изящно прислонился к забору, упершись в него локтем и подперев ладонью голову. Совсем как великий мыслитель. Как я и предполагал, он подошел ко мне. Посмотрел на меня сквозь свои очки для слепых, потом заглянул .в книгу. - Эге! Ага! Хм! - пробормотал он что-то в этом роде, лихорадочно перелистывая книгу, а затем сказал: - Прекрасно! Великолепно! Выразительно! Настоящая находка! Я слушал его с интересом и, хотя у меня уже начал неметь локоть, старался сохранить позу великого мыслителя. Он прыгал передо мной влево, вправо, осматривал со всех сторон, затем, зажав книгу под мышкой, сложил ладони кольцом и посмотрел на меня через него. Определенно его что-то интересовало. Но локоть у меня совсем онемел, и я хотел осторожно опустить руку.

- Нет! Нет! Нет! - неожиданно закричал он. Я вздрогнул и остался в прежней позе, опираясь на онемевший локоть. Наконец он перестал подпрыгивать и рассматривать меня, взбил волосы правой, свободной, рукой и представился: - "Пулу Лимонад. Первый помощник режиссера. Я тоже представился, с трудом ворочая языком из-за орехов, которые были у меня за щеками: - Йштван Гайзаго. Второй "А". Пулу Лимонад, первый помощник режиссера, подозрительно посмотрел на меня. - Картавишь? - спросил он. Я помотал головой, а затем осторожно вытащил изо рта зеленые орехи и показал ему. - Потрясающе! - восхитился он. Это было приятно слышать, и я отправил орехи обратно в рот. Затем, изобразив на лице заинтересованность, показал, что пора перейти к делу. Первый помощник был не глуп! Уловив выражение моего лица, он понял, что пора приступать к делу, и сказал: - Слушай меня внимательно! Я кивнул, подтвердив, что весь внимание. - Хочешь стать киноактером? Такого мне еще никто не предлагал, поэтому не удивительно, что на какое-то мгновение я задумался. Но затем быстро собрался с мыслями и ответил: - Хочу! Лулу Лимонад горячо одобрил мой ответ: - Прекрасно! Прекрасно! Главное - желание! Я был совершенно согласен с ним. - Вы здесь живете? - спросил он. Я опять кивнул. - А кому сказать, что ты идешь сниматься в кино? Я подумал, что лучше всего бабушке, и сказал об этом Лулу. Бабушка очень удивилась, ее синие глаза засияли, как небо. - Да ну! - воскликнула она. - Мой Пйтике, мой дорогой Питике будет киноактером! То, что она назвала меня "Питике", слегка задело мое самолюбие. Однако моя уверенность в себе сразу же отразилась на лице брата. Выражения удовлетворения, удивления, зависти сменяли друг друга. Наслаждаясь этим, я кивнул ему, а затем спросил Лулу: - А мой старший брат мог бы стать киноактером? Лулу мельком взглянул на брата и неопределенно ответил: - Посмотрим. Возможно. А сейчас пошли. Я посмотрел на брата, с сожалением подняв брови и показывая, что я сделал все, что мог. Брат махнул рукой, а мы с Лулу вышли из дома. Мы были уже в конце улицы Надрагуя, когда я вспомнил о Реже. - У меня есть друг, - сказал я, - артист. Он живет здесь. - Да, - ответил Лулу рассеянно. Но тут я заупрямился. Вы, наверное, еще помните о несчастье, которое случилось с Реже. Он сломал ногу, и ему надели гипсовый сапог. И хотя нога давно срослась, он все еще носит гипсовый сапог, потому что потерял веру в свои силы. Правда, однажды я уже возвращал ему это чувство уверенности, но сейчас подумал, что вот опять представляется отличный случай. Если Реже снимут в кино, он полностью и окончательно поверит в свои силы. Поэтому я заупрямился, как мул, и только упирался и показывал на дом Реже. Лулу тяжело вздохнул, а потом сказал: - Хорошо. Я посмотрю его. Но лишь ради тебя! "Все равно ради кого, думал я, - только пойдем". Мы вошли в дом. И тут, как мне кажется, произошло чудо. Потому что едва Лулу увидел гипсовый сапог, который Реже быстро натянул из предосторожности, он уже не мог отвести от него глаз. Он смотрел как завороженный и быстро бормотал себе под нос: - Артист с протезом! Вот это да! Прекрасно! Очень сценично! Да! Потом он быстро объяснил изумленному Реже, что берет его в кино. От него потребуется только одно: иногда проковылять в глубине сцены на своей гипсовой ноге. - У тебя случайно нет костылей? - спросил он в заключение. Реже смущенно поморгал, затем прокряхтел, что нет. - Не беда. Организуем. Пошли! И он потащил нас на улицу. Реже шепотом спросил меня, что все это значит и уверен ли я, что Лулу нормальный? - Будем киноактерами! Давай смелее! - прошептал я в ответ. На соседней улице Лулу остановил два такси: одно для нас, другое для Реже с его гипсовой ногой. В такси было включено радио. Я быстро вытащил свою записную книжку и провел в ней одну черту, а затем вторую. - Что это ты делаешь? - поинтересовался Лулу. Я объяснил ему: - С января я отмечаю, как проходит соревнование. - Какое соревнование? - Соревнование песни. Вот сегодня в пятьдесят пятый раз сожгли цыганку и в тридцатый раз хохотал паяц. Они оба лидируют в соревновании. Маркиз Верзила и король Филипп отстают от них. Я болею за паяца! - Вот оно что, - пробормотал Лулу. - Ты так любишь оперу? Я сказал, что не знал, что это так называется. Я даже исправил в своей записной книжке "песенное соревнование" на "оперный чемпионат". Затем спросил: - Такой чемпионат бывает каждый год? - Понимаешь, - сказал Лулу, - у них на радио скапливается огромное количество пластинок и магнитофонных записей, должны же они все это проигрывать. Я хотел еще кое о чем спросить, но оказалось, что мы уже приехали. Я спрятал записную книжку и вслед за Лулу вылез из такси. Видимо, мы проделали немалый путь. Из-за оперного чемпионата я не следил, куда мы ехали. А теперь, когда посмотрел вокруг, увидел, что мы за городом. Но все же спросил Лулу: - Где мы? - В городке укротителей зверей кинофабрики, - сказал он и повел нас к одноэтажному зданию. - Потом все осмотрите. А сейчас пойдем к режиссеру. Мы вошли в дом. Здесь царил полумрак. Жалюзи закрывали окна, и мы почти ничего не видели. Когда же наконец мои глаза привыкли к темноте, я увидел режиссера. Он сидел в огромном кресле. Это был слегка полноватый, в меру лысоватый мужчина. Огромной расческой он начесывал волосы вперед, что выглядело довольно странно, так как на голове у него с трудом можно было насчитать несколько волосков. Увидев нас, он облегченно вздохнул: - Ну наконец-то! Я уж думал, что и сегодняшний день пропал. Кофе! Кофе! - крикнул он куда-то назад. Молодая женщина принесла кофе, помешала ложечкой, подула и поставила перед режиссером. Он выпил его быстрыми глотками, одновременно задавая вопросы Лулу. - Это он? Не худоват немного? Лулу ткнул меня пальцем. Я вопросительно посмотрел на него. - Зеленые орехи! - прошипел он. - Уже выбросил! - прошипел я в ответ. Тогда Лулу объяснил режиссеру: - Послушай! У малого есть потрясающий трюк! - Ну? - спросил режиссер. - Трюк с зелеными грецкими орехами. Он засовывает их за щеки, и лицо раздувается. Предлагаю снимать его в фильме! - Посмотрим. Может быть, - устало махнул рукой режиссер. - Ящик варенья из зеленых грецких орехов! - крикнул он кому-то назад. Сзади в полутьме засуетились, затем кто-то вышел из комнаты, оставив дверь слегка приоткрытой. - Дверь! - жалобно прокричал режиссер. - Я не выношу света! Ведь прекрасно знают, что я не выношу света, и все же оставляют дверь открытой! Дверь быстро захлопнули. Режиссер вновь занялся мной. - А сообразительный? - Да, да, - заверил его Лулу. И мне было очень приятно слышать это. - Расскажи что-нибудь, - махнул мне режиссер, устало откинулся назад и закрыл глаза. Я посмотрел на Лулу, затем на Реже. Они мне подмигивали, стараясь ободрить, и это тоже было приятно. Я коротко рассказал о директоре мясного магазина, превратившегося в воздушный шар, и о пожарных. Не хочу показаться нескромным, но успех был колоссальный! Лулу ликовал, Реже довольно ухмылялся. Режиссер открыл глаза и слабым, жалобным голосом сказал: - Хорошо. Кто в таком возрасте умеет врать, у того есть фантазия! Кофе! Кофе! Когда принесли кофе, он посмотрел на Реже. - А это кто? Лулу гордо крякнул. - Артист с протезом! Очень сценично! Я подумал, что он пройдет позади сцены, может быть, на костылях. Знаешь, я подумал... Но режиссер безжалостно перебил Лулу: - Здесь думаю я! Только я! Иначе зачем же я пью столько кофе? А? Ради чего разрушаю свой организм? А? Мое сердце уже как испорченный насос! А печень такая же, как сердце! Моя селезенка напоминает выброшенную на берег рыбу! Мои легкие как лопнувший футбольный мяч! Видно было, что он с большим удовольствием перечисляет свои внутренние органы. Одновременно он пожимал бок, будто хотел показать, где что у него находится. Мы смотрели как завороженные. Мне это очень нравилось, хотя я и подозревал, что он показывает неправильно. Потому что когда он, например, называл легкие, то показывал на живот. Но это неважно, о таких мелочах не стоит спорить. Лишь Лулу так пожимал плечами, будто слышал все это сто раз. - Ясно? - спросил в заключение режиссер. Затем посмотрел на Лулу. - Так о чем ты говорил? Лулу повторил бесцветным голосом: - Очень сценично. Он проковыляет сзади. Нужен бы костыль, точнее, два. - Костыли! - бросил режиссер кому-то сзади. И опять там началась большая суматоха. Кто-то выскочил из комнаты, быстро прикрыв за собой дверь. Какое-то время никто ничего не говорил, и в комнате стояла тишина. Все ждали, что скажет режиссер, но он только сонно моргал. Все были уверены, что он думает. Но я-то видел, он тянется во внутренний карман. Он было отдернул руку, но затем, тяжело вздохнув, все же вытащил расческу и пригладил два своих волосика. - Оператор! Оператор здесь? - спросил он, причесываясь. - Нет, - ответил кто-то. - Он снаружи, замеряет свет. - Почему не здесь? Почему? - бушевал режиссер. - Почему? Почему? Почему? - Он явно вошел во вкус, потому что уже вопил: - Вышвырну с кинофабрики! Вышвырну из Венгрии! Вышвырну из Европы! Но все довольно равнодушно слушали его вопли. Я с любопытством ждал, откуда еще можно вышвырнуть оператора, но режиссер остановился и вяло махнул рукой: - Позовите его сюда. Кто-то опять вышел за дверь, и вскоре пришел оператор с большим фотоаппаратом в руке, который, как я узнал потом, называется кинокамерой. - Звал? - спросил он. - Да, звал. Будь добр, взгляни на исполнителей, - сказал режиссер совсем не сердитым, скорее, наоборот - приветливым тоном. - Здесь я не могу их рассмотреть! Выйдите! - сказал оператор коротко и вытолкнул нас за дверь. Дверь он оставил открытой настежь, чтобы хоть так в комнату попадал свет. Я прислушался и услышал стонущий голос режиссера: - Дверь! Но оператор не обратил на это никакого внимания. Он поставил нас на свет у стены и посмотрел через аппарат. Затем подошел помощник оператора и тоже заглянул в аппарат. - Очень слепит! - прохмыкал он. Мы с Реже, щурясь от солнца, стояли у стены и ничего не понимали. Я вопросительно посмотрел на Реже, но он лишь пожал плечами. - Нужно покрасить в зеленый цвет! - заявил оператор. И уже шел человек с ведром, в котором была зеленая краска и кисть. Человек присел на корточки перед Реже и стал красить его гипсовую ногу. Я с любопытством посмотрел на Реже: что он на это скажет, но он лишь ухмылялся.

1
{"b":"73398","o":1}