ЛитМир - Электронная Библиотека

Энн разом отпустила собственное горло и закашлялась, прислушиваясь к вынырнувшему из небытия, голоску, который отчаянно взывал: «Папа! Папа!»

Она выпрямилась, безнадежно глядя перед собой, и зажала в руке изумрудную подвеску, которую носила на шее. Саламандра. Золотая саламандра, обхватившая камень. Саламандра на крышке гроба. Что Мери хотела ей сказать и не успела или не решилась, не нашла в себе смелости?

Запах пороха и крови. Энн показалось, будто она снова его почувствовала. Ее кошмар обретал плоть, впервые сопровождался картинами. Она потянула носом, стараясь вновь учуять этот запах. Снова и снова. Стараясь вспомнить себя. Вспомнить себя маленькой девочкой, какой была когда-то, вспомнить связанного человека, убитого у нее на глазах, и это украшение, которое она сжимала детскими ручонками. Кого она называла папой? Кого умоляла о чем-то? Его самого — или того, кто выстрелил? Она терзала свою память и не находила в ней лица Уильяма Кормака. А что, если Мери Рид была права, что, если Уильям Кормак не отец ей? Значит, она должна узнать правду. Но каким образом? И для чего?

«Я — твоя мать!» — крикнула Мери тогда, чтобы уклониться от ее объятий.

Энн сдержала рыдания. Нет, этого быть не могло. И тем не менее все ее существо отчаянно кричало об этом. Сломленная собственным отчаянием, Энн завыла. И выла долго, терзаясь сомнением, которого ей никогда не разрешить.

* * *

— Это здесь, жрица, — прошептал могильщик, проведя Мамизу Эдони между земляных холмиков, увенчанных деревянными крестами.

Кладбище при церкви Святой Екатерины было безлюдным, ночь выдалась лунная. В этот поздний час среди мертвых рыскали одни лишь бродячие собаки.

Эдони склонилась над могилой Мери.

— Копай, — приказала она.

Могильщик утер выступивший на лбу пот, воровато оглянулся. Его куда больше пугали призраки, которых он мог потревожить, оскорбить своими нечестивыми действиями, чем пастор, который мог застать их врасплох. И все же он повиновался, принялся загребать и расшвыривать лопатой землю, уничтожая работу, которую проделал за несколько часов до того. Когда показалась крышка гроба, Эдони поднесла фонарь к краю могилы и протянула спутнику длинный железный прут.

— Действуй им как рычагом.

Парень затрясся всем телом, но все же подчинился без разговоров. Днем он вбил всего-навсего три гвоздя, чтобы создать видимость и чтобы крышка не соскользнула, как только гроб опустят. А потом он только делал вид, будто приколачивает крышку, зажав гвозди в руке и стуча по дереву молотком. Никто не обратил на это внимания.

И вот крышка приподнята, повернута, поставлена вертикально.

— А теперь вытащи ее.

Он наклонился над телом, поднял на руки, удивляясь его гибкости, и положил перед жрицей, стоявшей на коленях у края могилы. Мулатка повернула Мери Рид на бок.

— Закрой гроб и засыпь землей.

Могильщик принялся выполнять приказ, а Эдони тем временем вполголоса бормотала молитву над младенцем, оставшимся лежать в гробу.

Когда она несколько минут спустя покинула кладбище, унося на руках Мери — словно куклу с безвольно повисшими руками и ногами, — гроб уже снова исчез под землей, а могильщик скрылся в неизвестном направлении.

У обочины пустой, безлюдной улицы Эдони ждала карета. Руки нескольких мужчин подхватили Мери, жрица, взобравшись на подножку, заняла место на сиденье.

Карета тронулась, выехала за пределы города и покатила к северу.

* * *

Увидев, что в глиняной плошке так и осталась вчерашняя похлебка, сторож решил не наливать туда полагавшуюся сегодня Энн Бонни новую порцию. Хочет уморить себя голодом — пожалуйста, ему-то какое дело! И он ушел, как обычно, не сказав ни слова. Если бы он так сильно не боялся мулатку с ее колдовскими способностями, давным-давно поимел бы эту шлюху, несмотря на ее огромный живот. Теперь, когда эта баба целыми днями ревет, она не опасна. Правду сказать, она теперь и нисколько не соблазнительна…

Энн даже головы не подняла. Вот уже три дня как вся она была одна сплошная рана. И жгучую боль, терзавшую эту рану, ничто не могло унять. Однако в пятом часу пополудни чей-то голос вывел узницу из оцепенения. Она и не слышала, как открылась дверь камеры, она давным-давно не обращала на это внимания.

— Господи боже, бедная моя девочка! До какого состояния они вас довели!

Теперь Энн подняла голову. Перед ней стояла осунувшаяся, донельзя расстроенная Эмма де Мортфонтен с глазами, полными слез. Энн посмотрела на нее равнодушно. Ей уже ничего не хотелось. Даже свобода — и та была ни к чему.

— Не могу понять, как это ваш отец позволяет гноить вас здесь! — негодовала Эмма.

— Мой отец… — усмехнулась Энн, вся еще во власти картин, отныне ее не покидавших. — Уильяму Кормаку приятнее видеть меня мертвой, чем замаранной.

— Да будет вам, я уверена, что вы преувеличиваете.

— Я опозорила и унизила его и, поверьте, предпочитаю умереть, но не вымаливать у него прощение. После того, что он со мной сделал, — еле слышным шепотом договорила она.

— Нет уж, этого я не допущу, Энн! Я слишком люблю вас, и вы это знаете. Доверьтесь мне. Позвольте помочь вам в беде, позвольте вытащить вас из этого трудного положения. В Южной Каролине никто не знает о приговоре. И я сумею убедить вашего отца простить вас.

Энн не ответила. Хотелось ли ей посмотреть в лицо Уильяму Кормаку? Хотелось ли ей призвать его к ответу? Но скажет ли он правду? Кроме этого, ее ничто не интересовало.

— Что вам от меня нужно? — спросила она наконец.

— Чтобы вы еще немного потерпели. Совсем недолго. Я хорошо знакома с Николасом Лоуэсом и уверена, что сумею уговорить его закрыть глаза на ваш побег. Только обуздайте взамен свой мятежный и вспыльчивый нрав. Покоритесь. Поверьте, вы куда больше от этого выиграете. Сделайте это ради ребенка. Я не сомневаюсь, мы найдем для него хорошего отца.

Энн опустила голову и поглядела на свой живот. Мадам де Мортфонтен закашлялась — у нее в горле першило от зловония.

— Вы ошибаетесь, Эмма, незаконный ребенок Джона Рекхема никому не нужен. Никому.

— Я сама буду его воспитывать, — пообещала гостья.

— А вам зачем это надо?

Эмма опустилась перед ней на колени, отвела с ее лица слипшуюся от соленых слез рыжую прядь.

— Я так люблю вас, Энн, дорогая моя, так люблю… Так люблю, что не могу вынести этих слез…

Она провела пальцем по подбородку Энн, спустилась вдоль цепочек у нее на шее и, делая вид, будто играет с подвесками, погладила грудь. И едва не задохнулась от изумления, увидев у себя на ладони нефритовый «глаз».

— Откуда у вас это украшение?!

Заметив выражение ее лица, Энн нахмурилась:

— Мери подарила, а что? — Она накрыла своей рукой задрожавшую руку Эммы, все еще не выпускавшую подвеску. — Вы ведь знали Мери Рид, не так ли?

Эмма, смертельно побледнев, отступила к решетке, преграждавшей выход в коридор.

— Мери жива?.. — недоверчиво прошептала она.

— Была недавно, — поправила Энн. — Она умерла три дня назад от последствий выкидыша, здесь, в этой самой тюрьме.

Несмотря на огромный живот, Энн вскочила на ноги. Она мгновенно обрела силы при виде растерянного лица Эммы.

— Стало быть, ты знаешь, — проговорила та.

— Что я должна знать, Эмма? — прошипела Энн, испытующе вглядываясь в нее. — Что вы с моим отцом от меня скрывали? Кем был человек из моих детских кошмаров — человек, которого застрелили у меня на глазах, всадили ему пулю в лоб? Кто убил его так безжалостно, что во мне и сейчас не иссякает ненависть? И что за тайна связана вот с этим кулоном, который Мери отдала мне как раз перед тем, как нас схватили? Я хочу знать правду, — твердила она, оттесняя Эмму к прутьям решетки и упиваясь ее страхом так, словно утоляла жгучую жажду.

— Она ничего тебе не сказала, — растерянно пробормотала Эмма, тщетно пытаясь собраться с мыслями. — Мери Рид ничего тебе не сказала, и сама ты не помнишь…

192
{"b":"736612","o":1}