ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Пал Палыч, вы сами присутствовали при осмотре места происшествия?

— Да, случай настолько вопиющий, что меня даже подняли с постели, несмотря на поздний вечер… Знаете, Василий Николаич, за долгие годы я много чего навидался, но такое — в первый раз. И надеюсь, что в последний.

Дубов заметил, как по лицу боярина Павла пробежала легкая дрожь — лишний раз вспоминать об этом ему явно не хотелось. Но понимая, что Василием движет отнюдь не праздное любопытство, Пал Палыч продолжил:

— Покойный был подвергнут немыслимым пыткам и мучениям, а напоследок… — Боярин Павел остановился, словно бы не решаясь договорить. Но в конце концов пересилил себя и скороговоркой докончил: — А напоследок, еще живым, был прибит гвоздями к иконостасу.

Василий угрюмо молчал — он знал, что отцу Александру грозит опасность, но то, что он сейчас услышал, казалось дикостью, безумием и вызывало в памяти разве что изуверства большевиков и чекистов, особо не жаловавших духовенство.

— А в алтаре мы обнаружили вот это. — Пал Палыч встал из-за стола, отпер громоздкий железный ящик в углу комнаты и выложил на стол несколько предметов: мешочек с белым порошком, несколько металлических проводков и круглый будильник «Слава» — точно такие же часы были у самого Василия столько лет, сколько он себя помнил, и за все время они портились всего один раз, да и то потому только, что Солнышко случайно уронил их на пол. Дубов заметил, что будильная стрелочка была установлена точно на «девятке», а часовая и минутная показывали без пяти девять.

— А больше ничего подозрительного вы там не нашли?

— Вроде бы нет. Хотя постойте. — Пал Палыч еще раз заглянул в ящик и извлек измятый листок бумаги, густо исписанный чернилами. — Это мы обнаружили в рясе отца Александра, в правом кармане, но разобрать не смогли, кроме нескольких слов. Может быть, вы нам поможете?

Василий взял листок и принялся разглядывать. Запись была сделана, несомненно, рукою покойного отца Александра, но современными буквами, делавшими ее малопонятной для царь-городцев, и к тому же весьма неразборчиво. Однако, приноровившись к почерку, Дубов все же прочел:

— "И вот придет день, пылающий как печь; тогда все надменные и поступающие нечестиво будут как солома, и попалит их грядущий день, говорит Господь Саваоф, так что не оставит у них ни корня, ни ветвей.

А для вас, благоговеющие пред Именем Моим, взойдет Солнце правды и исцеление в лучах Его, и вы выйдете и взыграете, как тельцы упитанные;

И будете попирать нечестивых, ибо они будут прахом под стопами ног ваших в тот день, который Я соделаю, говорит Господь Саваоф.

Помните закон Моисея, раба Моего, который Я заповедал ему на Хориве для всего Израиля, равно как и правила и уставы.

Вот, Я пошлю к вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного.

И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я пришед не поразил земли проклятием".

— И что это значит? — внимательно выслушав и ничего толком не поняв, удивился Пал Палыч. — Похоже на что-то библейское…

— Да, я тоже так подумал, — не очень уверенно сказал Дубов. — Если не ошибаюсь, из пророков Ветхого Завета.

— А-а, ну ясно, — протянул боярин Павел голосом, полным разочарования. Он-то ожидал от этого листка чего-то совсем другого — может быть, даже ключа к отгадке.

— Пал Палыч, если вам эта запись не нужна, то, может быть, вы отдадите ее мне? — несмело попросил Дубов. — Так сказать, на память об Александре Иваныче.

Трудно сказать, что руководило Василием — конечно, и желание сохранить память о погибшем друге тут присутствовало, но не только. Какое-то шестое или седьмое чувство подсказывало Дубову, что листок с отрывком из Писания еще сослужит ему службу в том деле, которое объединяло и его, и Чаликову, и отца Александра. А если и нет, то не сгинет в бездонных архивах Сыскного приказа, а останется последним приветом Васятке от его друга.

— Да берите, ради Бога, — неожиданно легко согласился Пал Палыч. И столь же неожиданно добавил, понизив голос: — Вы, главное, Васятку берегите. Меня Александр Иваныч очень просил об этом, когда мы в последний раз виделись.

— Васятка теперь далеко отсюда, — заверил Дубов. И решительно поднялся со стула: — Ну что ж, Пал Палыч, спасибо за все. Ну и, конечно, желаю вам разобраться с лиходеем Сенькой Залетным.

— А я желаю вам удачи в том деле, ради которого вы вернулись, — улыбнулся Пал Палыч, крепко жмя руку Василию. — И погрустнел: — Хотя, по правде сказать, не очень-то я верю, что у вас получится… Но если что, смело можете на меня рассчитывать.

Покинув Сыскной Приказ, Василий не спеша шел по улице, разглядывая дома и прохожих и одновременно прокручивая в уме сведения, полученные от боярина Павла. Положение дел оставалось совершенно туманным. Василий понял одно — отца Александра сгубили злодеи из «нашего» мира, и если бы часовой механизм по какой-то причине не дал сбой, то церковь тогда же была бы взорвана вместе со всеми следами преступления.

Но с какого конца взяться за разгадку этой тайны, Василий пока еще не представлял.

* * *

Надежда брела через огороды, не разбирая пути, да и вообще не очень соображая, где находится и куда хочет попасть.

Опомнилась она, только обнаружив, что огороды незаметно перешли в обширный пустырь, за которым высилась городская стена. Чаликова знала, что в нынешнем виде стена была сооружена при грозном царе Степане, который строил ее «на вырост». Но так как в потомках Степан не нашел продолжателей своих великих замыслов, то и город был застроен далеко не полностью — чем ближе к окраинам, тем больше оставалось всяких пустот, заполненных в лучшем случае огородами и пастбищами.

Надя остановилась, пытаясь собраться с мыслями и сориентироваться на местности. Впереди была стена, а позади — огороды, которые неминуемо вывели бы ее обратно к пепелищу взорванного храма. Лишь слева, довольно далеко, подходя почти к стене, чернел ряд изб, предполагавших улицу. Чаликова решила отправиться туда, справедливо считая, что улица хоть куда-нибудь да выведет, но тут она заметила впереди себя, рядом с кучей мусора, какое-то темное пятно. Присмотревшись, Надя с содроганием убедилась, что это человеческое тело с кинжалом, торчащим из спины.

Чаликова нагнулась, осторожно вытащила кинжал и перевернула тело лицом кверху. Перед ней лежал бездыханный человек в черном фраке, с сухощавым вытянутым лицом и болтающимся на цепочке треснувшим моноклем — словом, труп Эдуарда Фридриховича Херклаффа.

Надя стояла, будто в оцепенении, не зная, что ей теперь делать. И вдруг покойник с трудом открыл сначала один глаз, потом другой, а затем тихо проговорил:

— Данке шон, фройляйн.

Надя невольно попятилась:

— Что это значит? Кто вас так?..

— Битте, помогите мне, — слабым голосом попросил Херклафф.

Забыв, что перед нею известный злодей и людоед, к тому же пытавшийся съесть самоё Чаликову, она подала ему руку и помогла встать:

— У вас там кровь…

Вместо ответа Херклафф просто одернул на себе фрак и с легкостью повернулся, дав Наде себя осмотреть: от крови не осталось и следов, фрак был как новенький, и даже монокль — целый.

— Маленький неприятность, но благодаря вас, фройляйн Надин, фсе ф прошлом, — лучезарно ощерился Херклафф. — Скажите, пошалуста, тшемм я мог бы вас поблагодаритт?

Надя молчала — да и чем ее мог бы «поблагодарить» господин Херклафф? Разве что кого-нибудь съесть. Или не съесть.

Словно подслушав Надеждины мысли, Эдуард Фридрихович произнес со светской улыбочкой:

— Я, я, натюрлих, их бин отказаться от намерение кушать вас. Я буду кушать фройляйн Аннет Сергефна. — И, плотоядно облизнувшись, не без сожаления добавил: — Хотя вы есть много аппетитнее…

— А ее-то за что? — удивилась Надя. И тут же догадалась: — А-а, так это она вас…

— Ну конешно! — радостно подхватил Херклафф. — И по заказу майн либе фреуде херр мошенник Путьята!

94
{"b":"760","o":1}