ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ваше Величество! — сверкая своими большими темными глазами, вскочила донна Клара.

— Ну, в чем дело, сударыня? — повернулся к ней Александр.

— Ваше Величество, позвольте обратить ваше высочайшее внимание на синьора Данте.

— Ну и что же? — пожал плечами король, бросив взор на Данте.

— A с чего это он ничего не ест?

— Кусок в горло не лезет, — буркнул Данте.

— Вот именно, — обрадовалась донна Клара, — потому и не лезет, что вы уже ночью…

— Что ночью? — с вызовом глянул на нее синьор Данте.

— Пообедали, вот что! — выпалила донна Клара.

— Вздор вы говорите, сударыня, — отрезал Данте, однако демонстративно взял с блюда огурец и откусил половину.

— A овощи хорошо идут после мясного, — не унималась донна Клара, однако синьор Данте даже не стал на это ничего отвечать.

— Господа, прекратите препираться, — слегка повысил голос Александр, заметив, что донна Клара собирается продолжать свои обличения. — И вообще, для лучшего пищеварения ученые эскулапы советует за трапезой говорить о чем-то приятном. Например, о высокой поэзии.

Как заметила Надя, это предложение не встретило у сидящих за столом особого энтузиазма, однако возражать королю никто не стал.

— Иоганн Вольфгангович, может быть вы нам все-таки что-нибудь прочтете? — обратился Александр к заморскому поэту. Иоганн Вольфгангович словно только этого и ждал. Выхватив с ловкостью факира из кармана какой-то свиток, он принялся читать:

— Нихтс ист иннен! Нихтс ист ауссен!
Денн вас иннен — ист драуссен…

— Благодарю вас, — сказал король, терпеливо выслушав до конца, — но, простите, насколько мне известно, никто из нас не владеет языком вашей музы, да и я знаю его лишь как разговорный…

— Нихт проблемен! — широко улыбнулся Иоганн Вольфгангович и извлек еще один мятый листок. — Вот тут другой мой стихотворение в переводе. — И он, немного запинаясь, торжественно зачитал:

— Кто с плачем хлеба не вкушал,
Кто, плачем проводив светило,
Его слезами не встречал,
Тот вас не знал, небесные силы!..

«Нечто похожее я уже где-то слышала», — подумала Надя, пока Иоганн Вольфгангович раскланивался в ответ на сдержанно-вежливые аплодисменты сотрапезников, которых в этот момент высокая поэзия явно волновала меньше всего.

— По-моему, превосходно, — высказал свое суждение Александр. — A теперь, господа, с вашего позволения, я тоже хотел бы прочесть несколько строчек.

— Неужели и Ваше Величество заразились неизлечимой болезнью сочинительства! — удивленно воскликнула мадам Сафо, всплеснув полными ручками.

— Увы, — покачал головой Александр, — сам лишенный дара сочинительства, я способен лишь на покровительство… Дело в том, что после Касьяна остались четыре или пять стихотворений, на которые людоед, видимо, не обратил внимания.

Король протянул руку, и Перси подал ему несколько неказистых листков. При этом паж тихо, чтобы остальные не услышали, прошептал:

— A ведь из этого следует, что людоед, скорее всего, не из поэтов…

Александр величественно кивнул и, бегло просмотрев рукописи, остановился на стихотворении, которое он, по-видимому, счел наиболее подходящим к случаю:

— Я хотел открыть тебе душу,
Но ты ей предпочла мое тело…

Во все время чтения паж украдкой наблюдал за присутствующими — не выдаст ли кто-то себя невольным взглядом или жестом.

* * *

Увидав боярина Василия, Беовульф очень обрадовался, а когда узнал, что за причина привела к нему вчерашнего гостя, то пришел в неописуемый восторг и в лучших чувствах заключил Дубова в могучие объятия.

— Так, значит, вас пытались заколоть?! — взревел Беовульф. — Ну вы, в природе, даете!.. Да ради бога, живите, сколько хотите, у меня вы будете в полной безопасности, ко мне сюда ни одна сволочь не полезет — убью! — И, несколько успокоившись, добавил: — Боярин Василий, милости прошу пожаловать ко мне в рыцарскую залу, выпьем по кубку старого доброго винца за ваше счастливое спасение!

— Не откажусь, — улыбнулся детектив.

Рыцарская зала представляла собою обширное помещение, стены которого в живописном беспорядке были увешаны старинными портретами, боевыми доспехами и охотничьими трофеями.

— Прошу! — широким жестом указал Беовульф на огромный стол. Василий отодвинул громоздкое кресло, но непроизвольно вздрогнул: из-под стола с громким лаем выскочила огромная лохматая собака.

— Грегуар, молчи, шельмец! — прикрикнул Беовульф. — Мой любимец, — пояснил он, целуя пса прямо в морду. — Я его, знаете ли, в честь князя Григория так назвал. Чудная псина, только гадит где попало… — Беовульф хлопнул в ладоши, и слуги внесли в залу огромный серебряный жбан и два позолоченных кубка.

— Это мои самые лучшие, — с гордостью пояснил радушный хозяин, щедро разливая вино. — Их за верную службу пожаловал моему пращуру, Гильденкранцу, сам королевич Георг.

— Какой королевич Георг? — отпил Дубов из кубка.

— А, ну тот, что основал наше Мухоморье, сиречь Новую Ютландию. Его ведь выгнали из Ютландии, вот он сюда и перебрался.

— А за что его выгнали? — заинтересовался Василий.

— Ну, он там такого начудил, просто любо-дорого! — захохотал Беовульф. — Такую потасовку устроил — папашку своей невесты взял да и зарезал, понимаешь! Как завопит: «Крысы!» — и шпагой в занавеску раз, и все. А нечего было стоять за занавеской! Во как… В другой раз заявился на совещание королевских советников с медведем на цепи… Вот с этим, — указал радушный хозяин на изрядно тронутую молью медвежью шкуру, висевшую на стене. — A когда на самого своего дядюшку, на короля то есть, стал наезжать, так это вообще! Да уж, славные были времена — не то что сейчас. — Беовульф горестно вздохнул, подлил себе в кубок мутного вина и опрокинул его в горло. В этом чувствовался опыт и сноровка. — Ну что, боярин Василий, налить вам еще? — предложил Беовульф своему гостю.

— Можно, — чуть заплетающимся голосом ответил Дубов. В своей Кислоярской действительности он отнюдь не слыл безупречным трезвенником, но и к столь обильным возлияниям не привык.

— Себе я налью поменьше, — как бы извиняясь, сказал хозяин. — Мне ведь на свидание с дамой пора идти. А вы тут продолжайте, сделайте милость.

— Дама та самая, что вы давеча говорили?

— Ну конечно! Ах, какая женщина, какая женщина… Мне для нее ничего не жалко, я ей даже свой лучший золотой перстень подарил, вот как!

Василий открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но передумал и вместо этого отпил из кубка немного вина.

— Ну, я побежал, — засуетился хозяин. — А вы тут располагайтесь, чувствуйте, как дома.

— Извините, я хотел бы немного отдохнуть, — сказал Василий. — Знаете, после столь бурной ночи…

— Конечно, конечно! — понимающе загромыхал Беовульф. — Слуги укажут вам горницу, и отдыхайте хоть до скончания века!

* * *

Королевский летописец Пирум, принявший Чаликову в древлехранилище, расположенном в одной из башен замка, по своей наружности оказался совсем не похожим на тех не очень многочисленных историков, коих Наде довелось увидать воочию, а именно старца Пимена из оперы «Борис Годунов» и кислоярского кандидата исторических наук госпожу Хелен фон Ачкасофф.

Чаликову, а точнее пажа Перси, встретил невысокого роста плотный мужичок в валенках и залатанной серой фуфайке, на фоне которой ярко выделялся пестрый шейный платок. Летописец широким жестом окинул свое хозяйство — обширное круглое помещение, заставленное старыми комодами и высокими, почти до потолка стеллажами — и произнес чуть скрипучим голосом:

— Ну вот, наконец хоть кто-то залюбопытствовал. A то ведь так и пропадут невостребованными сии драгоценные немые свидетели былых веков. Его Величество уже известил меня, дабы я всячески способствовал утолить твою любознательность, о мой дражайший юный друг!

13
{"b":"761","o":1}