ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Восстановители справедливости, — гордо отвечал Соловей. — Сейчас мы вас будем грабить и убивать!

— И насиловать! — радостно взвизгнул долговязый разбойник.

— Молчать! — гаркнул атаман. — Насиловать не будем.

И тут дверца кареты медленно отворилась, и из нее появилась дамская ручка в длинной черной перчатке, которая ухватила атамана за шиворот.

— Будешь, — сказал нежный женский голос. — Будешь, как миленький.

И разбойники не успели и глазом моргнуть, как Соловей исчез в карете. Душегубы стояли в недоумении и не знали, что им делать, а карета тем временем мягко покачивалась на рессорах, и из нее доносились сдавленные крики. Но вскоре все стихло. Дверца экипажа резко распахнулась, и из нее в придорожную пыль вывалился грозный атаман.

— Засранец! — раздалось ему вдогонку из темного экипажа. — Кучер, трогай! — приказала невидимая дама, и карета, лихо рванувшись, моментально скрылась из виду в направлении Белой Пущи.

Соловей, кряхтя и отплевывая пыль, поднялся на ноги, подтянул портки и мрачно оглядел свою банду.

— Ну как ты, Петрович? — участливо спросил долговязый.

Соловей на это лишь хмуро пробурчал нечто нечленораздельное.

— Ты ее обесчестил? — не унимался длинный. И тут Соловей взвился:

— Убью! Зарежу! — завизжал он и, придерживая портки, лихо рванул за долговязым, который, зная крутой нрав атамана, уже несся к лесу длинными прыжками.

— Похоже, вышло как всегда, — покачала головой разбойница, глядя вослед Петровичу, и сплюнула на дорогу. — То есть наоборот.

* * *

«Собственный дом» Миликтрисы Никодимовны в Садовом переулке оказался добротной бревенчатой избой с небольшим палисадничком, расписными ставнями и резным коньком на крыше. Василий позвонил в колокольчик, и вскоре дверь открыла красивая молодая женщина весьма аппетитных форм в небрежно накинутом розовом платье, которое детектив поначалу принял за пеньюар.

— Мне бы повидать Миликтрису Никодимовну, — нарушил Дубов неловкое молчание.

— Это я и есть, — откликнулась дама неожиданно приятным мелодичным голоском и пропустила гостя через полутемную прихожую в некое подобие гостиной, стены которой и вправду были увешаны образами в медных окладах. Кое-где перед иконостасом тускло коптили свечки и лампадки. — Вы ко мне по какому-то делу? — оторвала хозяйка Василия от созерцания обстановки.

— Да-да, разумеется! — невпопад ответил Василий и подумал: «А кстати, по какому делу?».

— В таком случае не угодно ли присесть? — Миликтриса Никодимовна указала на обширный стол посреди гостиной. — С кем имею удовольствие говорить?

— Меня зовут Савватей Пахомыч, — представился Дубов, скромно присаживаясь на краешек стула. — По роду занятий я виршеплет и скоморох. И вот, будучи немало наслышан о ваших высоких достоинствах, явился лично засвидетельствовать почтение и восхищение. — С этими словами Василий торжественно вручил хозяйке букет.

— Очинно вами благодарна, — жеманно пропищала Миликтриса Никодимовна. — Но, если это не тайна, от кого вы обо мне столь лестно наслышаны?

— От кого? — задумался Дубов. — Ах да, от некоего Евлампия из Каменки. — Детектив украдкой глянул на хозяйку. Та при имени Евлампия чуть потемнела лицом, но тут же понимающе закивала. — Но даже все его восторженные речи — ничто перед тем, что я вижу воочию! — горячо продолжал Дубов. — И вот глядя на вас, в моем сознании родились эти скромные строки. — Василий порывисто выскочил из-за стола, театрально опустился на одно колено и с выражением, хотя и слегка путая слова, прочел стихотворение «Я помню чудное мгновенье».

— Очень мило, благодарю вас, — томно отвечала хозяйка, выслушав поэтическое послание. — Не хотите ли чаю? У меня самый лучший, из индийской лавки.

— Одну минуточку! — вскочил Дубов с колена. — Дорогая Миликтриса Никодимовна, в знак вашего признания моего скромного таланта прошу вас принять вот это! — Детектив извлек из кармана коробочку и вынул из нее золотой браслет, отделанный бриллиантами — это ювелирное изделие обошлось ему в десяток монет из «лягушачьей» шкатулки.

— Ах, ну что вы, Савватей Пахомыч, — сладко замурлыкала Миликтриса Никодимовна, — я никак не могу принять от вас столь дорогую вещь! — Дубов, однако, заметил, как сладострастно заблестели при этом ее масляные глазки.

— Умоляю вас! — с непритворным жаром начал уговаривать Василий, и Миликтриса Никодимовна сдалась:

— Ну хорошо-хорошо, так и быть, но только чтобы вас не обижать! — И браслет стремительно исчез в складках ее платья. — Прошу! — Хозяйка открыла еще одну дверь и провела гостя к себе в будуар, как окрестил для себя Василий вторую комнату, значительную часть коей занимала обширная кровать. Естественно, здесь никаких икон на стенах не было.

— Прошу! — повторила Миликтриса Никодимовна, недвусмысленно указывая на кровать, и сама первая принялась неспешно разоблачаться.

Василий медлил. «А как же Надя? — проносилось у него в голове. — Смогу ли я теперь честно глядеть ей в глаза? И потом, я прибыл в Новую Мангазею, чтобы вести важное расследование, а не крутить шуры-муры с местными гулящими девицами. Хотя, с другой стороны, именно эта жрица рыночной любви может меня вывести на отгадку тайны, ради которой я здесь нахожусь…»

— Ну что же вы, Савватей Пахомыч? — оторвал Василия от раздумий голос хозяйки. — Или вам помочь раздеться?

— Нет-нет, я сейчас! — С этими словами детектив решительно принялся стягивать сапоги.

* * *

С некоторым трепетом Серапионыч вошел в царские покои. Каким бы прожженным циником он ни слыл, но все-таки питал некоторое уважение к царствующим особам. Тем более, что ни одной такой особы живьем не видывал. До нынешнего дня, разумеется.

А посреди роскошного зала в большом кресле восседал пожилой мужчина с грузной фигурой, немного обрюзгшим лицом и печальными глазами. Это и был царь Дормидонт, хотя, честно говоря, кроме золотого посоха, ничто не указывало на его царственность. А на столе перед царем стоял витой графин, две чарки и надкушенное яблоко. Рядом в позе почтенного смирения склонился коренастый лысый вельможа небольшого роста.

— Что ж ты, князь, — ледяным тоном говорил Дормидонт, — против меня заговор, понимаешь, замышляешь?

— Да я, царь-батюшка, за тебя в огонь и в воду, — оправдывался князь. — Это все твои недруги, супостаты — они на меня напраслину возводят…

— Да? — с недоверием глянул царь на вельможу. — А с чего это бояре в Думе тебя на царство хотели заместо меня посадить?

— Да это все боярин Илюхин да боярин Андрей воду мутят, а я ни сном, ни духом…

— Ох, Длиннорукий, не верю я тебе, — устало покачал головой Дормидонт Петрович. — Ступай с глаз моих…

Серапионыч посторонился в дверях, и мимо него пронесся весь красный, как рак, князь Длиннорукий.

Убедившись, что грозный монарх ничем не отличается от простого смертного, Серапионыч негромко кашлянул. Дормидонт поднял взор от графина.

— А, эскулап! Проходи, присаживайся, — усмехнулся царь, — Садись, садись, я не кусаюсь. — С этими словами он разлил водку по рюмкам: — Тебя как бишь зовут?

— Владлен, — вежливо отвечал Серапионыч.

— Ну тогда за знакомство! — провозгласил царь и опрокинул рюмку в рот.

Серапионыч, стараясь не ударить лицом в грязь, так же лихо проглотил содержимое. И с удовольствием отметил про себя, что водка пошла, как говорится, мягко. Не то что химия всякая, из ацетона сварганенная.

— Мне ужо говорили, — неспеша начал царь, — что лекарь придет. Зачем мне лекарь, я что, при смерти, что ли? — И он пожал плечами. — Танюшка сильно просила, а я ей отказать не в чем не могу. Хотя и болезни в себе никоей не чую. Может, раньше я и болен был, а теперь, в таком случае, значится, уже помер. А зачем мертвецу, понимаешь, лекарь? — Царь спокойно посмотрел на Серапионыча, а Серапионыч молчал, ожидая продолжения. — Я, когда молод был, вот тогда в хорошем лекаре и нуждался. Чтобы он мне мозги вправил. — Тут царь захохотал так, что у Серапионыча по спине мурашки поползли. — Я же, дурень, верил, что можно добро делать безнаказанно. И даже более того, я думал, что и люди-то зло творят по глупости, по неразумению. Это уж гораздо позже я понял, что это и есть природная сущность человека: зависть да глупость. А зло — уж как урожай с этих семян. А ну-ка налей, эскулап, а то в горле чевой-то пересохло. Ну, будь! Так о чем это я бишь. Ах да, о заблуждениях своих. Верил я тогда, боярин Владлен, в то, что ежели править людьми по-доброму, так и они добрей станут. Ан нет, и воровать пошли пуще прежнего, а потом и вовсе в глаза мне смеяться стали: мол, дурак ты, царь, и размазня. Осерчал я тогда, да и повесил нескольких говорунов на городских вратах. И что ж ты думаешь? Взбунтовались? Ан нет, возрадовались! Вот, мол, какой наш Государь хороший, и строгий, и мудрый, ну совсем как его грозный пращур, царь Степан. — Дормидонт тяжело вздохнул. — Веришь, не веришь, эскулап, а я тогда заперся ото всех в своих покоях и напился впервые до чертиков и плакал пьяными слезами и клял свою участь. И противны они мне были с их рабской угодливостью, с их трусостью и мелочной завистью. И больше всего я сам себе противен был — ведь строить власть свою на крови я не хотел. Видит Бог, не хотел. Но выбора мне не оставили. Не оставили. Да. А ну-ка налей, эскулап, еще по чарке.

58
{"b":"762","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Тени прошлого
Мой любимый демон
Рождество в кошачьем кафе
Карильское проклятие. Наследники
Алекс Верус. Участь
Город темных секретов
Другая Элис
Социопат по соседству. Люди без совести против нас. Как распознать и противостоять
Врата миров. Скольжение на Черном Драконе