ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Ваче прыгнул. Водоворот закрутил его, потянул вниз, но юноша рванулся, начал грести, рассек встречную волну и, борясь с течением, поплыл. Впрочем, плыть далеко было не нужно. Кура сама принесла к нему обмякшего, переставшего барахтаться мальчика. Ваче действовал бессознательно, он сильно оттолкнул ребенка к берегу, чтобы вышибить его из главной речной струи, схватил за волосы, приподнял голову над водой. В мире не было ничего, кроме несущейся ледяной воды, ребенка и стремления прибиться к берегу. Только ощутив ногами дно, Ваче как бы очнулся, и ему показалось, что на берегу собрался весь город. Женщина с протянутыми вперед руками пошла навстречу, словно не замечая реки, и вошла по колени в воду. Другие тоже хлынули с берега в Куру. Ребенка сначала потрясли вверх ногами, потом начали растирать, бить по щекам, пока не привели в чувство. Растолкав сгрудившихся людей, над ребенком склонился отец. Ребенок открыл глаза, узнал родителей и заплакал. Отец бросился на землю, обнял ноги Ваче, так что юноша насилу оторвал его и насилу поднял. Тогда отец стал обнимать и целовать Ваче, словно сам Ваче был его только что спасенным сыном.

Отец спасенного оказался купцом, и не просто купцом, но большим человеком, приближенным ко двору, едва ли не богатейшим человеком в Грузии. Звали его Шио.

Жизнь Шио прошла в вечных странствиях с караванами из города в город, из государства в государство. Поэтому женился он поздно. Тем более дорог ему был его единственный сын. Велико было бы горе купца, если бы единственный ребенок, единственный наследник торгового дела и богатства, утонул в Куре. Велика оказалась его радость, когда он увидел мальчика спасенным, пришедшим в сознание, живым. Всех, кто оказался на берегу, Шио пригласил в дом, приказал накрыть столы.

Ваче не ел, не говорил, не смеялся, как все на радостях. Он только пил, и пил много.

– Чем же тебе услужить? – говорил купец. – Я позвал бы теперь за стол именитейших людей столицы, вельмож, царедворцев, и они пришли бы, чтобы познакомиться с тобой. Но сейчас свадьба у придворного поэта, и все они там.

Купец, желая угодить, еще больше растравил сердце Ваче. Юноша резко поднялся из-за стола. Но хозяин не отпускал дорогого гостя, он повел его бесконечными закоулками в потайные подвалы, чтобы показать свои сокровища.

Груды золота, серебра, драгоценных камней, художественных изделий из серебра и золота ослепили бы кого угодно. Но что теперь были для Ваче золото или драгоценные камни?

– Бери сколько хочешь, – говорил между тем купец, – бери, не стесняйся, я от чистого сердца. Золоту и серебру я не знаю счета, сын же у меня один. Он один дороже мне всего этого богатства, и ты мне вернул его с того света. Поэтому бери что хочешь и сколько хочешь.

Но Ваче махнул рукой, отвернулся от сокровищ купца.

– Не только моих богатств, но и стариковской жизни моей мало, чтобы отблагодарить тебя. Но ты ничего не хочешь, что с тобой? Скажи, придумай, что для тебя сделать, и я для тебя сделаю все!

Купец чуть не плакал от досады, что не может ничем отблагодарить этого странного молчаливого юношу.

– Хочешь, стану твоим рабом, твоим слугой, буду выполнять каждое твое желание!

– Да нет, – заговорил наконец молчальник, – если уж на то пошло, моя просьба тебя не затруднит. Не знаешь ли ты каравана, уходящего в Хлат? Я хочу уехать туда. Пусть караван возьмет меня с собой.

– Бог мой! Да я сам только что вернулся из Хлата. Через два дня мои караванщики отправляются в обратный путь. Они доставят тебя так, что ни одна пылинка не сядет на твою одежду, ветерок не прикоснется к тебе. У меня в Хлате много друзей, все это большие, именитые люди. Да что! Я напишу письмо к самой царице Тамте. Она уважит меня, и ты будешь устроен при дворе… Но почему ты надумал уехать в такую даль?

– Там работает мой учитель Деметре Икалтоели. Он давно уж зовет меня к себе.

– Икалтоели! Я прекрасно его знаю. Да я и теперь встречался с ним, будучи в Хлате. Он расписывает храм для православной царицы Тамты. Со злостью глядят магометане на христианскую церковь, возведенную рядом с мечетью и двором мелика. Злятся, но ничего не могут сделать: любят Тамту и побаиваются нас, грузин.

Через два дня Шио и вся его семья и вся родня дружно проводили в Хлат юношу, принесшего им столь большое счастье и столь несчастного в собственной своей судьбе.

В Гелати и Тбилиси, в Аниси и Мцхету съезжались византийские, армянские и грузинские философы. Они вели диспуты, дабы совместными усилиями приблизиться к истине. Писались новые книги. Другие книги переводились с иноземных языков.

Но от всего этого был далек придворный поэт Торели. Он жил теперь как на необитаемом острове вдвоем со своей Цаго. Казалось, они забыли обо всем и обо всех, ничего не хотели знать, никого не хотели видеть. Съездили, правда, сначала в Тори, в родные места Торели, потом побывали в Ахалдабе, погостили у матери Цаго, а потом снова возвратились в свой уютный дом над Курой.

Цаго душой была совсем еще девочка, она радовалась, как ребенок, щебетала целыми днями, и под это щебетанье умудренный муж Турман Торели забывал и горести прошедших лет, и заботы о будущем, и долг перед царицей и перед народом. Турман Торели оказался на седьмом небе. Исчезло все, кроме радостей и утех любви. Он купил домик с садом. Домик наполовину нависал над Курой. Выйдя на балкон, можно было почувствовать себя как на корабле. Глядя на волны Куры, легко было отдаваться мечтаниям, уносящим вдаль.

В государстве происходили важные события. Царица Русудан, с согласия дарбази, выбрала себе в мужья сына арзрумского султана Тогрулшаха Могас-эд-Дина. Ослепленный красотой царицы, сын султана тотчас отрекся от магометанской веры и был крещен. Впрочем, эти условия поставил ему грузинский дарбази.

Братья Ахалцихели, Шалва и Иванэ, отправились в поход на южные земли. В царстве строились дороги, храмы, дворцы, больницы, богадельни, проводились каналы.

Если и были у Торели минуты отрезвления, то в эти минуты он думал лишь о том, неужели может кончиться такое счастье, неужели жизнь оборвет его каким-нибудь ужасным неожиданным бедствием.

Царица Русудан лишь временами жила в Тбилиси. Она тоже переживала медовый месяц и вместе с молодым мужем уезжала из столичной резиденции. Поэтому служба при дворе почти не беспокоила новую приближенную царицы. Но, правду говоря, Цаго манил к себе блеск двора, где постоянно пребывали то иноземные цари, то принцы, влиятельные вельможи, рыцари и философы, риторы и поэты. Цаго и сама была не последним украшением двора. Ее появление всегда встречалось скрытым восторгом. Долгие взгляды провожали ее. Она чувствовала на себе ласку одних взглядов, бескорыстный восторг других, затаенную зависть третьих. И тогда она старалась казаться еще стройнее и красивее.

Желание Ваче исполнилось, он прибыл в Хлат. Его подхватила, завертела и понесла волна иной, не похожей на прежнюю, жизни. Караван-баши, благодаря покровительству богатого купца, тотчас представил Ваче царице Тамте. Царица восседала на высоком троне из чистого золота, прекрасная, самоуверенная, гордая, привыкшая повелевать. По одному движению ее бровей сгибались до земли царедворцы Хлата. Каждый старался заслужить ее милость. Сам хлатский мелик, супруг Тамты, занимался лишь пирами и охотой, во дворце бывал очень редко, так что дочь Иванэ Мхаргрдзели Тамта была настоящей правительницей этого вассального для Грузии государства.

Годы тронули красоту царицы, но это могли бы заметить лишь те, кто видел ее в расцвете молодости. Ваче не видел раньше царицы, и теперь красота венценосицы поразила его настолько, что он смутился. Он почувствовал себя как бы слишком приблизившимся к некоему высокому и яркому огню, невольно отстранил голову и отступил шаг назад.

– Приблизься, – приказала царица. – Что в Грузии, мир? Сядь поближе и расскажи.

Юноша, смутившись еще больше, присел на стул, указанный царицей. Но очень скоро он почувствовал, что от его смущения и робости не остается никакого следа. Тогда он понял, что сила царицы Тамты не только в ее красоте, но в уме и сердечности.

10
{"b":"766","o":1}