ЛитМир - Электронная Библиотека

— Если эти семена настолько бесполезны, как может кто-либо говорить всерьез, что Дыхание Рала заживляет раны?

— Бесполезно для Союза Масок, Регулятор, но как ты сам сказал, семена зарнеки имеют совершенно особый вкус и свойство замораживать раны. Кто-то уменьшает количество зарнеки, которое находится в каждом пакете Дыхания Рала. Ты должен найти кто это делает и почему, а потом рассказать мне. В благодарность я… закрою глаза на то неудобство, которое ты причинил мне этим мертвым телом. Просто?

Сухожилия, которые держали вместе трехногий табурет, протестующе заскрипели, когда все возможные последствия «благодарности» Метисы пронеслись через мысли Павека. Не причиняющий вреда, практически бесполезный порошок Дыхание Рала был собственностью города, хранился на таможне и продавался аптекарям, которые перепродавали его в своих лавках. Если самым худшим, замораживающим иградиентом Дыхания Рала была зарнека — слово, которое Павек никогда не слышал раньше — эта самая зарнека была тоже собственностью города и тоже должна была храниться на таможне. Либо поставщики, которые продавали зарнеку, мухлевали и продавали меньше, чем положено, либо это делали темплары, которые набивали порошком пакеты. Павек подумал, что подозревает и тех и тех, но теперь у него есть кого подозревать и, значит, есть надежда на успех.

— Откуда мы берем зарнеку, великая?

— Бродячие торговцы продают ее за соль и масло.

Павек не удержался и нахмурился: эти бродяги не были достойными купцами, которые платили налоги и оставляли свои подписи под торговыми документами (и скорее всего знали городскую письменность, а любой гражданский темплар знал торговый код). Эти бродяги не жили торговом районе, где бы они находились под постоянным наблюдением. Они вообще жили за пределами цивилизации, где-то далеко в пустыне, там места вообще не имели названий. Оно были грязны, бедны и свободны, как только мужчина или женщина может быть.

Прямая торговля с ними означала, что они не платят за товар монетами и не получают их, но что они обменивают свои семена на нужные им товары, и это значило, что есть люди из гражданских бюро которые надзирают за всей этой деятельностью. Было по меньшей мере двадцать темпларов, работавших на таможне и присматривавших за торговлю с бродягами, но когда Метиса не захотела встретиться с ним взглядом, Павек сообразил, кто именно приглядывает за торговлей зарнекой: дварф, Рокка.

Если дварфский фокус Рокки — а дварфам от природы нужен какой-нибудь фокус, чтобы подчинить вся свою жизнь одной цели — не жажда золота, то только потому, что Рокка нашел что-то более ценное.

Но зарнека? Семена, которые превращают человеческий язык в бесполезный кусок мяса. Семена, которые сам Король Хаману счел совершенно бесполезными?

Нет, не бесполезными, если страдающий по золоту Рокка вовлечен в это дело.

Если бы Павек был где угодно, а не в кабинете Метисы, он точно сплюнул бы в ближайший очаг, отгоняя зло.

Вместо того, он продекламировал стишок уличной песни:

Ты слышишь печальную песню полыни?
Не слышишь, ну что ж, не беда.
Уходят из города дети пустыни,
Вернутся не скоро, когда?[1]

— Прошлой ночью они зарегистрировались в Модекане.

Совпадение? Павек почувствовал, как невидимая петля затягивается вокруг его шеи. Он сглотнул, но не пошевелился. Модекан была еще одна деревня, которая дала имя одному из десяти рыночных дней Урика. Сегодня, как раз, был день Модекана.

Совпадение? Если вдруг его судьба не сделала резкий поворот к лучшему.

Король Хаману не любил неожиданностей в своем городе. Массивные стены и ворота были не просто удобным местом, на котором можно было вырезать его портрет. Никто не мог войти в Урик, не зарегистрировавшись в одной из окружающих деревушек. Никто не имел право ввести въючных животных в Урик. На улицах и так хватало народа и было достаточно трудно поддерживать их чистоту и без дерьма канков. Никто не мог остаться внутри города после того, как ворота закрывались на закате, если они не платили налог или не могли доказать, что они постоянные жители города.

Большие торговые дома платили налог. Даля них это была сущая мелочь. Но все остальные, включая бродячих торговцев, останавливались в рыночных деревнях, ставили своих животных в стойла, объявляли регистратору в гражданском бюро цель своего визита, получали место в деревенской гостинице, и входили в Урик на следующее утро.

Он оценил угол падения луча утреннего солнца на рабочем столе Метисы. Если, допустим, эти бродячие торговцы вышли из Модекана с рассветом и с ними ничего не случилось по дороге, как раз сейчас они должны подходить к воротам города.

Он скорее потеряет все свои алые и оранжевые нашивки на рукавах, чем сунет нос в дела Рокки, но он обязан это сделать для Метисы. То, что она делает, отчаянно смело.

— Сколько их? Имена? Описания? — Он надеялся на то, что это даст ему шанс найти их и не нажить себе врага в лице дварфа.

— Трое. Одна женщина и двое мужчин. Тележка, четыре амфоры — большие глиняные сосуды со скошенным дном — наполненные зарнекой. Их наверняка будет легко заметить, когда они будут проходить ворота.

Павек решил, что он должен быть благодарным неизвестному ему регистратору, собравшему так много дополнительной информации. Механически он спросил себя, сколько Метиса заплатила за эту дополнительную информацию. И сказала ли она ему все, за что заплатила. — Что-нибудь еще?

Администратор предпочла не расслышать его вопрос. Вместо ответа она выбрала восковую палочку из тех, которые лежали в изысканной и дорогой деревянной шкатулке, стоявшей перед ней. Она зажгла небольшую масляную лампу — тоже изысканную и дорогую — и подержала воск в пламени, пока он не размяк и не потек. Павек смотрел на все это, на душе его скребли кошки. Метиса готовилась поставить свою личную печать.

Он подумал что более худших примет не бывает… может быть…

Если он будет очень стараться, трижды плюнет через левое плечо, не здесь конечно…

— Что-нибудь еще? — повторил он, когда она опустила тяжелый цилиндрический кусок сланца и на воске появилась ее вырезанная бюрюзовая печать.

Мелиса вновь подвесила свою цилиндрическую печать на цепочку, свисавшую с ее горла, рядом с золотым медальоном. Она подула на расплавленный воск, чтобы он побыстрее затвердел, и ласково улыбнулась своему подчиненному.

Павек на мгновение перестал дышать.

— Амфоры запечатаны у вершины. Будь поосторожнее, когда будешь снимать печати. Возьми это и покажи у ворот, — она протянула ему еще горячий кусок воска. Он был длиной с большой палец Палека, но наполовину уже. Он взял ее с таким чувством, как если бы это был его смертный приговор. — Будь поумнее, регистратор. Тебе придется думать, от чего ты давно отвык. И не забывай, на кого ты работаешь. Я жду тебя завтра, с докладом.

— Завтра у меня выходной, — ответил он, чувствую себя как последний дурак, пока слова слетали с языка.

Ее улыбка стала шире, показались крепкие, острые, отшлифованные зубы. Павек никогда раньше не видел зубов свой начальницы, но он никогда раньше не видел и ее улыбки.

— Тогда на следующий день после завтра. Ты будешь знать вдвое больше, не правда ли?

Восковая палочка сохранит оттиск печати не дольше одного дня под горячим солнцем Атхаса. А учитывая пот, градом текший с его ладоней, можно было легко предположить, что печать исчезнет еще до того, как Павек доберется до ворот. Он быстро убрал воск в потайной карман своего рукава. Когда воск был в безопасности, он вскочил на ноги. Он был уже на пороге, когда вспомнил о курьерше.

— Девчонка-курьер, которую вы послали за мной, великая. Она просила меня замолвить за нее слово.

— И ты?

— Да — когда-нибудь она будет отличным регулятором. — В его голосе было больше иронии, чем он надеялся, и больше злости, чем ума.

вернуться

1

Небольшая переделка Стругацких.

8
{"b":"770","o":1}