1
2
3
...
24
25
26
...
61

Человек вышагивал вдоль стен небольшого шатра, где она оказалась. Его странные горящие глаза напомнили ей глаза Джикса, и она потупилась, боясь встретиться с ним взглядом. Человек остановился и, взяв девушку за подбородок, приподнял ее голову. Чувствуя его демоническую силу, Ксанча решила не сопротивляться.

– Орман-хузра – это не имя. Ты сказала, что тебя зовут Ксанча.

– Сначала меня звали Ксанча…

Девушка поняла, что ответ не удовлетворил его. Длинные сильные пальцы сжали ее подбородок, она закрыла глаза, но исходивший от спасителя загадочный свет не исчез, а заплясал разноцветными кругами на внутренней стороне ее век, проникая в самую душу.

– Твоя память пуста, – произнес он спустя минуту, показавшуюся ей вечностью. – Фирексийцы украли у тебя все.

Но он ошибался. Дело было не в том, что фирексийцы, в частности Джикс, сделали с ней, просто в ту минуту, когда перед глазами перепуганной девушки заплясали огненные круги, она уже приготовилась к смерти. Сейчас ее сознание снова принадлежало ей целиком, и она решила ничего не объяснять этому человеку, как не стала объяснять Джиксу, отгородив от его могущественной силы маленький кусочек своей души.

– Где теперь мое место? – спросила она. – А у тебя есть свое место?

– Я был Лордом Протектором одного королевства, но не смог сделать того, что должен был сделать. Зови меня Урза.

В памяти Ксанчи всплыл отвратительный образ, связанный с этим именем, зазвучали слова жрецов-учителей: «Если ты встретишь Урзу, убей его!» Человек, стоящий перед ней, не был похож на этот образ, но, даже если бы это было так, Ксанча не подчинилась бы приказанию жрецов. Она никогда не тронет врага Фирексии.

– Урза, – произнесла она, словно пробуя имя на вкус, – я расскажу тебе все, что знаю. Переноска должна находиться где-то неподалеку. – Приподнявшись на локтях, Ксанча поняла, что слишком слаба, но, оглядев себя, не обнаружила никаких ран и повреждений. «Странно, – пронеслось в голове девушки. – Должны же остаться хотя бы шрамы…»

– Отдохни, – сказал Урза и протянул ей одеяло. – Ты долго болела. Переместив тебя сюда почти месяц назад, я не пользовался вашей переноской. Фирексийцам удалось уйти… Это была моя ошибка… – Он покачал головой и продолжал: – Чтобы существовать между мирами, нужна хорошая защита, но пока ты еще слишком слаба. Поэтому ты должна оставаться здесь. Вне этого шатра – ничто, пустота, где нет воздуха, где кожа твоя покроется льдом, а кровь закипит. Оставайся здесь. Слышишь меня, Ксанча? Ты понимаешь, о чем я говорю?

Девушку бил озноб, несмотря на то что в шатре было достаточно тепло. Она куталась в пушистое толстое одеяло, наслаждаясь его мягкостью и уютом, еще не зная, что точно так же тысячу лет спустя будет кутаться в одеяло, сидя в холодном темном доме, пока дождь со снегом выбивают по крыше мерную дробь.

Каким-то странным образом она понимала слова Урзы, хотя не владела языками других миров.

– Я поняла, – кивнула она. – Это мое место, и я останусь здесь. Что такое месяц? Я знаю дни, годы…

Урза закрыл глаза, тяжело вздохнул, а затем рассказал ей, о том, что у крестьян существует много способов считать время. Внимательно выслушав своего спасителя, Ксанча, в свою очередь, рассказала ему о Фирексии. О том, что время там текло без счета и не было ни солнца днем, ни звезд ночью. Небо Первой Сферы всегда оставалось серым и мрачным, а все остальные сферы располагались вокруг Первой, что Джикса сбросили в жаровню Седьмой, что ядром была Девятая и именно там спал Всевышний.

– Весьма интересно, – проговорил Урза задумчиво, когда девушка замолчала. – Конечно, если ты говоришь правду. – Нервным движением он потер лоб и, сощурившись, уставился в пространство, будто что-то припоминая. – Я слышал о Джиксе и раньше, в моем мире, но там так назывался горный бог. За пятьдесят лет поисков я встречал это имя много раз. Несколько раз слышал что-то похожее на «Санча». Мы можем произносить так много звуков, слов, имен… Если хочешь быть мне полезной, никогда не лги, хорошо, дитя мое?

Ксанча кивнула.

– Я не дитя, – сказала она честно.

Это слово рождало в ее сознании совершенно определенные ассоциации. В мире, которому она была предназначена и куда ей так и не удалось попасть, существовали дети.

– Дети рождаются, растут, – пыталась она объяснить своему спасителю, – а фирексийцы получаются из чанов, о них заботятся жрецы. Когда меня достали из чана, я была точно такой же, как сейчас. Я не стала истинной фирексийкой, но я никогда не была ребенком. Джикс сказал, что это он меня создал…

Урза печально покачал головой.

– Да, да… Джикс… Пойми, Ксанча, это только звук, наполненный ложью. Ты просто не помнишь, кем была до того, как попала в Фирексию. Чтобы вспомнить… – Он на секунду прикрыл глаза. – Нет, ты еще слишком слаба для этого… Тебе было, наверное, лет двенадцать-тринадцать… – Урза снова принялся расхаживать по шатру. – Ты была рождена, Ксанча. Жизнь рождается, иначе это – не жизнь. Даже фирексийцы не в силах этого изменить. Они крадут, подкупают, ломают и переделывают, но не умеют создавать. Самое первое, что ты можешь вспомнить, – большой каменный чан, и слава богу, что не помнишь ничего до него. Я уверен, что тебя переделывали самым ужасным образом. Путешествуя, я встречал разных мужчин и женщин, но таких, как ты, не видел еще никогда.

Урза не смотрел на нее. Ксанча знала много слов, обозначающих безумие. Все они подходили для описания этого странного человека. Он спас ей жизнь и обладал какой-то неведомой силой, таящейся в его удивительных глазах, исходящей от всего его облика, силой, заставившей ее, пусть лишь на долю секунды, поверить в то, что она действительно была рождена, и на мгновение опуститься" на самое дно своей памяти.

Ксанча испытала противоречивые чувства, когда Урза объяснял ей, что она не является ни мужчиной, ни женщиной. После свержения Джикса, скрываясь у гремлинов, она имела возможность узнать о различиях между полами. И если Урза прав, то появлялось еще больше причин ненавидеть Фирексию.

Кутаясь в одеяло, Ксанча размышляла о том, что сказал Урза. Он мог быть не прав, ведь он не знал Фирексии, никогда не бывал в Храме Плоти, не видел корчащихся в чанах тритонов, жрецов, вываливающих в густую дымящуюся жидкость куски окровавленного мяса. Она помнила все это очень хорошо. А теперь этот человек говорит, что у нее должны быть какие-то другие воспоминания… Но их не было.

– Наверное, это к лучшему, что твое сознание не сохранило детских воспоминаний, а бедное воображение неспособно заполнить твою память… Мишра знал, кем стал, и это сводило его с ума. – Урза остановился перед ней и, заложив руки за спину, решительно произнес: – Я позабочусь о тебе, и буду мстить за твою потерю так же, как мстил бы за брата. А пока ты должна остаться здесь.

Ксанча не спорила. В этом странном шатре, без дверей и окон, рядом с человеком-демоном спорить было не о чем. У нее остался только один вопрос.

– Можно поесть?

Урза на мгновение прикрыл веки, и глаза его сделались обыкновенными.

– Поесть? Ты же фирексийка, – удивился он.

Ксанча пожала плечами и взглянула на него снизу вверх, словно голодный щенок. Он что-то зашептал, пальцы его засветились неровным светом, и, шагнув к ближайшей стене, Урза погрузил в нее руки по локоть. Казавшаяся раньше твердой, стена расступилась, и шатер наполнился резким горячим запахом. Ксанча помнила этот запах, исходивший от плавильных печей. Отпрянув назад и зажмурившись, она натянула на себя одеяло, как будто оно могло защитить ее. Через несколько мгновений, когда она осмелилась открыть глаза, Ксанча увидела в руках своего спасителя бесформенную дымящуюся массу.

– Хлеб, – сказал он, когда масса остыла.

Ксанча уже видела хлеб в некоторых мирах, куда посылали ее жрецы. То, что протягивал ей сейчас Урза, походило на хлеб и пахло хлебом, но больше напоминало перегретую грязь и на вкус было таким же, но Ксанче приходилось есть и кое-что похуже.

25
{"b":"771","o":1}