ЛитМир - Электронная Библиотека

Я мог — и был должен — научиться использовать свой голод как горючее для могучей магии, но он будет убивать всегда, и не имеет значения, чему я еще научусь.

Начиная с бойни в Дэше, я стал совершенно безразличным к убийству. Так что моя совесть не сказал мне ничего, когда я посмотрел на повозку, на которой лежал Мирон из Йорама. Я мог убить троллей, всех троллей на Атхасе, потому что не было другого выхода. Я мог убить Сжигателя-Троллей, потому что должен был заменить его. Я мог убить кого угодно — я мог убить вообще всех, если не буду осторожен.

Стань осторожным, Хаману. Стань очень осторожным. Стань таким, каким ты хочешь. Это не проблема. Твое предназначение — использовать дар, который я дал тебе.

Предупреждение и обещание вместе. Я знал это уже тогда, хотя был уверен, что Принесший-Войну имеет в виду только то, что я должен очистить Атхас от троллей. Я думал — все Доблестные Воины думали — что Раджаат имеет в виду вернуть Атхас нам, людям, когда войны будут окончены. Мы все ошибались; я ошибался. Мне потребовалось много лет чтобы понять, что Раджаат ненавидел людей больше, чем любую другую разумную расу, потому что человечество воплощало в себе хаос и преобразование. Именно люди появились первыми, когда началось Возрождение. Доблестные Воины Раджаата должны были очистить Атхас от того, что он считал неестественными созданиями природы — включая и само человечество — а затем вернуть его одной единственной расе, которую он считал естественной и чистой от пороков: халфлингам.

Я никогда полностью не понимал, для чего Принесшему-Войну вообще понадобились Доблестные Воины. Его сила была много больше, чем у каждого из нас. Он один мог бы вычистить Атхас от любой расы, от полудня до заката. В течении тринадцати веков я задаю себе этот вопрос. У меня нет хорошего ответа. Быть может ответ связан с самими халфлингами. Халфлинги сами уничтожили синий мир, который Раджаат собирался восстановить, и когда он исчез — прежде, чем они отступили в свои священные леса, где зажили примитивний лесной жизнью — халфлинги сотворили людей. Но какие именно халфлинги?

Безусловно был какой-то раскол, какое-то восстание среди них, какие-то внутренние разногласия, неизвестные нам. Возможно восставшие халфлинги сотворили Раджаата, возможно он нашел их. Как бы то ни было, Раджаат имел халфлингов в союзниках еще до того, как он сотворил первого Доблестного Воина. И он и его союзники сошлись на почве ненависти, они растили и лелеяли свою ненависть к тому зеленому миру, которым в то время был Атхас. Ненависть сделала их безумными; ненависть сделала их хитрыми и изобретательными, и так как Раджаат был основременно и безумным и изобретательным, он сотворил Доблестных Воинов, чтобы они выполнили кровавую работу по очистке Атхаса от рас, которых он ненавидел, а его собственные руки остались бы незапятнанными.

Это не слишком хорошее объяснение, но вообще не может быть хороших объяснений того, почему Раджаат сделал то, что сделал.

Я сам, когда стоял перед белой башней, уже был безумным — от голода. Когда я вцепился руками в трепещущую грудь Мирона из Йорама, я уже знал, что буду жалеть об этом, но когда жизненная сущность Сжигателя-Троллей стала перетекать в меня, я забыл обо всем. Это не извинение; это голая правда.

Горящие страданием глаза Йорама опять появились, когда я коснулся его, злое и яркое солнце зажглось в фиолетовом полумраке. Хотя он был жестоко покалечен, он все еще был могучим волшебником, и он узнал меня, предателя, сына фермера.

Ману. Мое имя пришло ко мне порывом ветра из нижнего мира, ударило меня горячим и острым пеплом. Убей меня, если осмелишься. Я проклинаю тебя моим умирающим дыханием.

Он напрягся, пытаясь порвать тонкие серебряные цепи, которые приковывали его шиколотки, запястья и шею к тележке.

Вспомнив мой неудачный день на равнинах и пламя, ударившее в меня из глаз, я разорвал цепи на этом жирном куске мяса. По окружающей нас равнине и по дикой жизни вокруг Башни Пристин прошло дыхание смерти — первый Сжигатель-Троллей собирал силу для своего заклинания. Но он чересчур напрягся и это заняло у него слишком много времени. Я прижал свои губы к его и выпил его пустую жизнь одним вздохом.

Ману, мое человеческое имя, вот что успел сказать он, завершая свое проклятие.

Груда копченого мяса провалилась в себя, превратилась в пепел и золу, а вечерний ветер быстро развеял ее. Я стоял прямо, как столб, сытый и с ясной головой. Слои сущности Мирона мягко обволокли мои кости. Мои ребра расширились, когда умер старый Сжигатель-Троллей; теперь они соприкасались, когда я выдыхал. Я почувствовал, как теплый поток жизни побежал по задней части моей правой руки, покрытой темножелтой кожей. Часть меня опять стала человеком.

Вы только посмотрите на него!

В мое сердце проникли мысли Доблестных Воинов. Они окружили кольцом меня и уже-пустую тележку. Их ауры сияли ярче, чем Рал или Гутей на восточном горизонте. Никто из них не казался благосклонным ко мне; никто из них и не был благосклонным ко мне.

Один из них, кричаще одетый парень с быстрыми и хитрыми глазами вора-джозхала, вытащил нож, черный, смертельный и поблескивающий не хуже моего скелета. Я расставил ноги пошире и приготовился к битве, как когда-то — совсем недавно! — делал Мирон из Йорама. Снаружи, за кругом Доблестных Воинов, жизнь вздохнула и отдала свою сущность волшебникам.

— Не будь дураком!

Это предупреждение мог сказать только Борс из Эбе; я помнил его имя по моим дням как смертного в армии Сжигателя-Троллей, и узнал его голос, который слышал утром, несколько часов назад. Я повернулся на голос, когда невидимая стена отрезала меня от остальных. Палач-Дварфов протянул руку, но не предлагая дружбу, а показывая, что именно он управляет стеной. Это был человек могучего сложения, его мышцы были не меньше, чем у тех, на кого он охотился, и он был высок, очень высок. У него были бледные, заплетенные в длинные косы волосы и горящие синим огнем глаза.

— Мы не должны сражаться друг с другом, не должны ранить друг друга — по меньшей мере здесь, — объяснил Борс так, чтобы я не усомнился, что он безусловно нападет на меня где сможет и когда сможет. — Оденься, парень, и покончим с этим. Я никогда не буду пить кровь в компании с голым батраком.

— Голым батраком-? — начал было я, позволив моему гневу вспыхнуть ясным пламенем.

В ответ стена запылала багровым светом, поглотив мое глупое заклинание. Раздалось громкое хихиканье, и тут я сообразил: с субстанцией Мирона, прилипшей к моим костям, я был далеко не красавцем. Стыдясь себя, я вообразил, что одет в серый домотканный плащ, и просто охнул от изумления, когда он появился и закрыл мои кости.

Но я учился быстро, очень быстро. Сорвав грубый плащ с плеч, я швырнул его в ночной воздух и превратил в блестящий и украшенный позолотой. Потом я надел на себя иллюзию, в первый раз в своей жизни, и стал Хаману Сжигателем-Троллей еще до того, как раскошный плащ опять лег на мои плечи. Я стал высок, не ниже Борса, но гибок и грациозен как Ману, и у меня теперь были длинные черные волосы Дорин, а на Борса глядели ее спокойные серые глаза.

— А теперь ты будешь пить кровь вместе со мной? — бросил я ему вызов, совершенно не представляя, что имеется в виду.

Но прежде, чем Борс смог ответить, невидимая стена вокруг меня опять полыхнула красным, как если бы поглотила гнев другого Доблестного Воина. Не мой и не Борса, хотя ему пришлось быстро защищаться от заклинаний, носившихся внутри круга. Стоя в центре, невредимый, я увидел, что Доблестные Воины презирают меня ничуть не больше, чем каждый из них презирает другого, и мне нечего их бояться.

Страх — это кое-что такое, что мы оставили Раджаату, нашему создателю, именно его рука резко ударила по нам всем, разбросав грозные и могущественные заклинания, уничтожив стену Борса, погасив каждую ауру и сорвав с нас все иллюзии. Мы все стояли перед ним, совершенно голые, и хотя никто из нас не был так уродлив, как сам Принесший-Войну, наша зачарованная плоть была куда страшнее нашего человеческого облика.

47
{"b":"773","o":1}